Брендон Сандерсон – Ветер и Правда. Том 1 (страница 16)
«Успокойся, – мысленно сказала она себе. – Ты растерялась, когда впервые нарисовала Узора, еще в Харбранте. Но только взгляни, что из этого вышло».
Она не испугается собственного творчества.
Стиснув зубы, Шаллан заставила себя перелистнуть страницу и начать все сначала, пока рядом с ней не присел кто-то. Келек. Он наклонился вперед, сцепив руки, и показался маленьким и хрупким.
– Я не пойду с вами, – тихо произнес он. – Я… не могу.
– Оставаться здесь небезопасно, – сказала Шаллан, не прекращая рисовать; пальцы двигались будто сами собой. – Если до вас добралась я, доберутся и другие убийцы Мрейза.
– Я… я спрячусь. Получше. Но я не могу оставить сеона, а она сейчас не в состоянии путешествовать. Ей будет нехорошо.
Шаллан не стала спорить. С Келеком это бы не сработало. Она просто растворилась в рисунке, создавая портрет Вестника – отличное пополнение коллекции, редчайшая драгоценность. Но в самом ли деле Вестники такая уж редкость? Можно было бы утверждать, что в силу своей бессмертной природы они, напротив, встречаются чаще.
– Мы поломаны, Шаллан, – наконец проговорил Келек. – Мы не те герои, которыми вы бы хотели нас видеть. Теперь уже нет.
– Я знаю, каково это.
– Не думаю, – ответил он, обхватив себя руками. – Полагаю, никто не знает. – Он взглянул на Адолина, занятого беседой с Нотумом и Годеке. – Ты в самом деле попытаешься отыскать Мишрам?
– Если этого не сделаю я, это сделают мои враги.
– И что дальше? – спросил Келек. – Выпустишь ее? Я… я не могу решить. Никак не могу принять решение. В прошлом я выступал за то, чтобы ее освободить, но сейчас переживаю. Она может примкнуть к Вражде и усилить его. Она… ненавидит людей. – Он прижал ладонь к голове и добавил: – Ишар говорит, надо запереть всех Претворенных. Но то, что мы сделали с певцами, заточив Мишрам…
– Об этом я побеспокоюсь, когда найду ее самосвет, – сказала Шаллан. – Честно говоря, я, вероятно, отнесу ее обратно узокователю и предоставлю решать всем вместе.
Келек не ответил, и она вернулась к рисунку. Знакомый звук от угольного или цветного карандаша, скользящего по бумаге. Дистиллированное, будто крепчайший алкоголь, внимание в процессе работы. Она приманила спренов творчества – маленькие вихри света. Правда, вели они себя странно. Шаллан прежде не видела, чтобы здесь они меняли форму, как в Физической реальности. Однако эти прикидывались то карандашом, то ластиком.
Шаллан все рисовала. Выводила линии, имитируя жизнь. Фиксируя ее. И в то же время меняя, ведь точную копию создать невозможно. Смысл в другом. Каждый рисунок – еще и портрет самого художника: его ви́дения, акцентов, его инстинкта, удерживающего мгновение, которое иначе исчезнет… когда закончится… В этом и состоит величие.
Момент, когда ты купаешься в том, что только что создал, когда благоговение мешается с неверием в то, что эта красота сотворена тобой. Вдобавок легкое беспокойство, что раз ты не понял, как это сделал, то, может, не заслуживаешь права считаться частью творения. Шаллан нравилось это ощущение и даже связанная с ним неуверенность.
– Сияющая, – окликнул ее Келек, сцепив руки и глядя в каменный пол амфитеатра, – чего ты боишься?
Это еще что за вопрос?
– Не знаю, – солгала она.
– Я боюсь вариантов, – сказал Вестник. – Я вижу каждый сделанный мной выбор и вижу ужасающие последствия, которые могут из него проистечь. Если останусь здесь, вижу, как вы терпите поражение без меня. Если пойду с вами, вижу, как мое присутствие – в моем поломанном состоянии – приводит к поражению. Я не могу двигаться дальше. Я… я не…
Шаллан положила ладонь поверх его руки и передала ему рисунок. Нахмурившись, Келек взял лист, и его глаза расширились при виде картины, где он, облаченный в мантию, с высоко поднятой головой, выходил из ворот сказочного города с цветными стенами и необычными деревьями с рассеченными листьями, которые Шаллан выдумала. В руке он держал посох с набалдашником причудливой формы, шагая к свету, озаряющему горизонт, хотя на рисунке Келек смотрел назад и на его лице читалась уверенность. Решимость.
– И часто ты так делаешь? – спросил он.
– Рисую людей? – уточнила Шаллан и покраснела. – Вообще-то, да, все время этим занимаюсь. Во всяком случае, когда чувствую себя собой.
– Не просто рисуешь, дитя. Часто ли ты зачерпываешь удачу? Видишь то, каким другое существо могло бы стать, и вытаскиваешь… самую чуточку касаешься того, что могло бы быть. Того, что еще может произойти…
Он взглянул на Шаллан и вздохнул, должно быть прочитав в ее глазах полнейшее смятение.
– Распространено ли подобное умение среди светоплетов твоего времени?
– Я о таком не знаю, – ответила она. – Но и не вполне понимаю, о чем вы говорите.
Келек взглянул на Узора и Кредо.
– Два спрена. Конечно же… Ты связала двух. При наслоении одних уз Нахеля поверх других возникают странности. В свое время вроде бы существовали правила, запрещавшие подобное. Как давно у тебя двое уз?
– Уже некоторое время, – ответила Шаллан. – Хотя узнала – вспомнила – я об этом совсем недавно.
– И как часто ты заглядываешь в Духовную реальность, а потом проявляешь увиденное в живописи? – спросил Келек, подняв повыше свой портрет.
– Я…
Она мысленно перебрала рисунки вроде того, который нашла в кармане мертвеца. Вроде изображений Претворенной, затаившейся в Уритиру, или лиц, случайно возникающих на картине. И почувствовала себя дурой: глупо столь поспешно возражать человеку, несомненно больше знающему о таких вещах.
– Случается время от времени, – сказала она. – В Уритиру была Претворенная, и ее присутствие отразилось на моих рисунках. А теперь лица…
Шаллан повернула одно из них к Вестнику.
Он кивнул:
– Потому что ты размышляла о путешествии в Духовную реальность и поисках Ба-Адо-Мишрам.
– Это она?!
– Одна из ее интерпретаций. Будь ты кем-то другим, я бы предположил, что тебе попадались какие-то древние изображения и они подсознательно на тебя влияют. В твоем же случае… – он пожал плечами, – удача может порождать неосознанные, булгачащие проявления.
– Простите… булгачащие?
– Это значит… тревожащие? Прости, я мало слежу за изменениями в языке, да и по удаче я не специалист. Поговорила бы ты лучше об этом с Мидиусом – вашим Шутом. Он и сам человек булгачащий.
Келек аккуратно сложил лист бумаги, чтобы убрать в карман. Шаллан поморщилась: она не залакировала рисунок и он мог смазаться, однако ее внимание привлекло нечто за стенами Стойкой Прямоты. С неба спускались светящиеся фигуры в окружении разнообразных летающих спренов, которых приманило использование буресвета. Прибыли ветробегуны.
Несколько секунд спустя рядом приземлились Дрехи, его спрен и оруженосцы. В руках у них были обычные копья, поскольку осколочных клинков в Шейдсмаре не существовало, во всяком случае в форме клинков.
– Если не ошибаюсь, – сказал Дрехи, – одна светлоглазая леди заказала паланкин до Уритиру?
– Чудной паланкин, – отозвалась Шаллан.
– Ну, светлость, нехорошо с вашей стороны! – воскликнул Дрехи и указал через плечо на оруженосца. – Шиосака, может, пару раз уронили в детстве, но он не чудной. Он неповторимый.
Шиосак – на самом деле весьма привлекательный и учтивый веденец – закатил глаза.
Пятеро ветробегунов. Чтобы забрать всех, не хватит. Солдатам Адолина и, вероятно, части агентов Шаллан придется поскучать, возвращаясь на корабле. Большинство только порадуется. Сложнее будет с Адолином, ведь ему придется оставить коня и мечи.
Шаллан поднялась навстречу мужу, с улыбкой до ушей взбежавшему по ступеням. Дрехи он, конечно, знал. Она наблюдала, как Адолин пересчитывает ветробегунов, прикидывает в уме и приходит к тому же выводу, что и она. Почти.
– Сколько вас понадобится, чтобы переправить домой моего коня? – спросил Адолин.
6
Благородство
Далинар смотрел в окно на заледенелые вершины Урского хребта. Каладин понимал, что эти земли наверняка принадлежат какому-нибудь королевству, однако представлялось это с трудом. Одно дело владеть полями… но горами?
Впрочем, если кто и мог заявить на них права, так это человек-гора, стоявший у окна. Далинар не прислонился расслабленно к каменной раме, как сделал бы кто-либо другой на его месте. Он стоял прямо, сцепив руки за спиной. На ткани синего холинского мундира красовались его глифы: башня и корона.
В дальнем углу на полу сидел Сзет. Опять в белом, голова гладко выбрита. Глаза закрыты. На коленях лежит длинный осколочный клинок в серебристых ножнах. Каладину всегда казалось, что загнутые, как крючья, концы крестовины и угольно-черная рукоять придают этому оружию зловещий вид.
Судя по всему, Сзет медитировал. Дышал спокойно, ритмично. Шквал побери, этот человек даже в расслабленном состоянии наводил жуть.
Сил, по-прежнему ростом с человека и в цветной хаве, подошла к Сзету и уставилась ему в лицо, чтобы проверить, не подглядывает ли он.
– Как настроение? – спросил Далинар. – В связи с предстоящим заданием?
– Хорошее, сэр, – ответил Каладин. – Мир изменится, что бы ни произошло через десять дней. Шут говорит, мне нужно найти в нем новое место, вот и попробую. Вы просили меня побыть врачом, а не солдатом. Я готов.