Брендон Сандерсон – Ветер и Правда. Том 1 (страница 129)

Каладин танцевал сейчас не ради убийства и даже не ради тренировки. Он танцевал ради ката и ради любви к тому, чему научился. Он прокручивал копье, добавляя каждый известный ему вензель: на поле боя такие могут стоить тебе жизни, но сейчас это не имело значения. Потому что он не на поле боя, а в руках у него не оружие. Он совершал последовательность движений, и Сил светилась в его руках серебристой дугой. Уверенность в каждом шаге, совершенство в каждом хвате, натяжение и напряжение в мышцах. Отсутствие практической цели не означало простоты. Каладин круто развернулся, бросив копье в атаку. Затем, когда он подался вперед, сделав длинный выпад с копьем в одной руке, серебристые очертания расплылись, и вот он уже держит ее за руку.

Он прокрутил Сил, и ее юбка раздулась колоколом, когда он выполнил следующий шаг ката. Он никогда не учился танцевать по-настоящему. Тара рассмеялась, узнав об этом, и он больше никому не рассказывал. Когда бы у сурового Каладина Благословленного Бурей вообще нашлось время на танцы? Он был слишком занят спасением мира.

Сейчас было иначе. Это ему под силу, потому что тут негде ошибиться. Нужно просто делать то, что кажется правильным. Он покружился с Сил, затем рванул ее на себя, и ему в левую руку надежно легло копье, пока он добавлял к ката шаги. Упругая земля будто бы усиливала его провороты, словно он весил не больше воздуха. Каладин выбросил копье в сторону, и Сил обернулась собой, кружась волчком, держа его за руку. Касаясь едва ощутимо.

Некая часть Каладина хотела чувствовать себя глупо. Хотела беспокоиться о завтрашнем дне, когда Сзет встретится лицом к лицу с инозвателем, чьи силы по загадочности почти не уступали узоковательским. Не следует ли что-то спланировать по этому поводу? Каладин едва не остановился.

Потом вспомнил, что говорил Сзету о мыслях-воителях. Может ли он от души помогать Сзету, если сам не готов делать то же самое? Верит ли по-настоящему в успешность подобных практик?

Глубоко вздохнув, Каладин подавил эти эмоции, выставив против них иные мысли, подобно элементам ката. Сил обратилась в копье, пока он разворачивался, и он использовал инерцию для броска, метнув оружие сверкающей серебристой полосой прямо сквозь ствол ближайшего дерева.

«Я заслуживаю покоя».

Копье вновь возникло у него в руке, но следом обернулось смеющейся Сил, и они закружились в танце.

«Я заслуживаю счастья».

Каладин одной рукой подбросил ее в виде копья, а поймал уже в виде девушки: Сил сама выбирала форму, но он чувствовал каждую перемену. Они завертелись вихрем, держась за обе руки.

«Я буду получать от этого удовольствие. Я позволю себе наслаждаться жизнью».

Тьма не умерла, но отступила, как всякая тьма отступает под напором света. И пока они кружились, а звонкий смех Сил уносился в небо, прилетела Ветер и затанцевала вместе с ними. Повела их обоих, подталкивая Каладина то в одну сторону, то в другую. Крутящая, порывистая, могущественная сила. Живая, направляющая его шаги.

«Я это помню, – подумал Каладин. – Из детства. Помню, как двигался, и помню Ветер со мной. Помню… покой и свободу».

Каладин танцевал, и Сил танцевала с ним, и оба они поддавались завихрениям Ветра. Если и был в его жизни момент совершенства – незамутненного счастья, как если бы свет сгустился в осязаемый кристалл, – то вот он. Тревоги отброшены. Нет, тревоги развеяны. Отвергнуты.

Здесь – на краю мира, в преддверии конца всего – Каладин Благословленный Бурей позволил себе быть счастливым. Кажется, впервые с момента смерти Тьена.

Он завершил танец, низко припав к земле, держа Сил в виде копья, потом девушки, потом чистого света. Далекий гром. Ветер продолжал налетать порывами.

И следом звук. Из флейты.

Каладин круто развернулся и вместе с Сил в образе девушки кинулся за инструментом. Схватил и поднял, а Ветер, вихрясь, пробегала по дырочкам, извлекая прерывистые полузвуки. Каладин вдохнул Ветер и ощутил, как бурлит внутри сила, наполняя его легкие энергией, как буресвет. Он подул. И извлек ноту – чистую и звонкую.

И тогда он заиграл. Не идеально. Далеко не идеально. В этом деле он был новичком, но, как и в случае с ката, не заботился, что следует делать дальше. Он играл так, как казалось правильным: что приходило следующим. Музыка, которую дал ему разучить Шут, – мелодия «Странствующего паруса» – служила канвой, основой того, что играл Каладин. Одни ноты звучали уверенно, другие сбивчиво, но с каждым повторением становилось все лучше.

Он хотел этого, потому что в этом был вызов, нечто, чему нужно учиться, нечто новое. Дотошный, ворчливый Каладин. У него не было времени на музыку, любовь или жизнь. Так говорилось в истории. В той, что он так долго себе рассказывал.

Сегодня он творил для себя другую историю. О человеке, любившем музыку. О человеке, у которого находилось на нее время. В ней он нашел кусочек души, которого ему всегда не хватало и утрату которого никак не удавалось объяснить словами. В тот вечер Каладин выучил новый язык, со множеством прилагательных для описания того, кто он есть и кем мог бы быть.

Он доиграл, и Ветер умчалась в ночь, унося с собой последние ноты. Звук не вернулся, но Ветер, казалось, надежно его держала. Каладин посмотрел на Сил: на ее лице играла сотканная из света улыбка, и он широко ухмыльнулся в ответ. Позволил себе ухмыльнуться. Счастье входило в набор того, что определяло Каладина.

Каладин задержал взгляд на лице Сил, поразившись, как надолго унял тревоги за стеной щитов упреждающих мыслей. А когда обернулся посмотреть, что думает о музыке Сзет…

Шинца на месте не оказалось. Он покинул пень, на котором ел. В небе его видно не было, зато его вещи, включая два Клинка Чести и Кровь Ночи, лежали у костра.

– Хм… – произнес Каладин. – Ты видела, куда он ушел?

Янагон в самом деле оказался исключительно способным учеником и схватывал принципы игры на лету. Более того, он словно был наделен шестым чувством, помогавшим ему усваивать уроки ведения боя в поле, заложенные в ранних учебных раскладах.

– Итак, – сказал он, – выкладывать сразу все, ничего не оставив в резерве, действительно к худшему. Это позволяет продемонстрировать силу, что вроде бы повышает вероятность выигрыша. Однако ошибки накапливаются, и не остается пространства для маневра, чтобы перестроиться, если ситуация выйдет из-под контроля.

– Именно! – подтвердил Адолин, жуя второе чуто, поскольку знал, что иначе его отчитают.

Он постукивал по деревянному столику перед ними, треснувшему, когда Янагон слишком энергично положил карту. После этого броню сняли, и император остался в воинском поддоспешнике и накинутой поверх мантии.

– Кроме того, резервы нужны для противодействия противнику и чтобы оставалась возможность подстроиться под рельеф местности, если поле боя сдвинется.

– Или же, – подхватил Янагон, изучая доску, – подразделению, которое ты полагал сильным, может не повезти, и оно завязнет. Если выставить сразу все, как только что сделал я, нечем будет укрепить слабые места.

– Замечательно. Хорошо, а почему еще вы проиграли?

– Вы смогли меня окружить, – ответил император, – а попавшая в окружение армия слабее.

– В ней у бойцов не остается возможности для передышки в задних рядах, – сказал Адолин, – и приходится тратить силы на наблюдение за флангами и бои на них. Итого, вы попали в окружение, а поскольку выставили все, что имели, у вас не осталось резервов для прорыва и освобождения своих войск.

Янагон кивнул и, взглянув на большие вертикальные часы, спросил:

– Вам, наверное, нужно идти?

– Боюсь, что так, – подтвердил Адолин. – Я на дежурстве, а враг с крайне высокой вероятностью нападет скоро.

– Я был бы рад узнать, как именно вы об этом догадались, – сказал Янагон. – Можно ли научиться этому на картах?

– На картах можно отточить свои рефлексы, – ответил Адолин. – Но остальное требует практического опыта. Доберемся и до этого. – И протянул руку.

Янагон неуверенно взял ее. Слуги заахали, но Адолин проигнорировал их.

– Есть традиция, – пояснил он, – после игры обмениваться рукопожатием через стол. Последний урок на сегодня: никогда не злитесь на партнера по спаррингу, особенно если он наносит вам поражение. Его победа – ваша тренировка. Что еще важнее, нужно быть таким человеком, с которым захотят сразиться лучшие поединщики, потому что, если вступать в бой только с теми, кого можешь побить, никогда не повысишь свой уровень.

– Спасибо, Адолин, – сказал Янагон, поднимаясь. – За все это. – И спросил после паузы: – Как так вышло, что вы не Сияющий?

Адолин с трудом удержался, чтобы не поморщиться. Ох уж этот вопрос!

Этот шквальный вопрос!

– Все говорят, что вы лучший боец в армии, – продолжил Янагон. – И все вас любят.

– Хотел бы я, чтобы это и вправду было так. Мне на ум приходит изрядное число тех, кто подобных чувств не разделяет.

– Не важно. Так как же?

– Я…

Одна причина состояла в том, что он не покинет Майю, а, как ему говорили, это потребовалось бы, чтобы стать Сияющим. Но, кроме того…

– Я не люблю клятв, – признался Адолин. Впервые произнес это вслух.

– Что? – удивился Янагон. – Я полагал, для добрых воринцев клятвы – главное.

Адолин пожал плечами, вставая:

– Мой отец давал клятвы, как и все великие князья, – до возрождения Сияющих, – когда еще жгли деревни и убивали народ. Их действия считались благородными, поскольку они держали свои шквальные клятвы. Какая разница, сколько страданий они причинили, да? Все же поступали благородно! Вот что имеет значение!