Брендон Сандерсон – Ветер и Правда. Том 1 (страница 127)

Ребята Геба держали наготове крючья, чтобы завернуть Янагона в сторону, если того занесет слишком близко к кому-нибудь. Носитель осколков, впервые надевший доспех, может быть опасен, о чем свидетельствовало хотя бы то, как Янагон, поднявшись, раскинул руки в стороны, ловя равновесие. Таким взмахом бронированных конечностей можно зашвырнуть человека через всю комнату.

К счастью, Геб и его люди не раз занимались подобным. Они осторожно отвели слуг подальше, освободив императору место, где он мог тренироваться ходить. С этой частью он освоился быстро, как и большинство. В конце концов он подошел к манекенам и с вьющимися вокруг рук спренами радости ударил каждый из них кулаком, отчего те разлетелись вдребезги.

– Никогда в жизни, – произнес император, и его голос гулко отдавался под шлемом, – не делал ничего, что приносило бы большее удовлетворение.

– Отлично, – сказал Адолин, принимая у Геба несколько тренировочных деревянных яиц. – Вот, ловите.

Янагон повернулся и сумел не споткнуться, пока определял местонахождение Адолина. Тот осторожно бросил ему деревянное яйцо с другого конца комнаты. Они были идеального размера, чтобы держать в руке, – три дюйма в поперечнике. Первые два Янагон пропустил, но третье поймал.

И тут же расколол в попытке удержать.

– Ого! – сказал он.

– При ношении доспеха, – объяснил Адолин, – основная задача состоит не в том, чтобы научиться причинять ущерб. С этим все просто. А вот научиться ничего не ломать? Тут нужна практика. Вы станете по-настоящему опасны, когда научитесь направлять свою силу.

Он бросил Янагону следующий шарик, который тот поймал – и смял.

– Это так трудно! – заметил юноша с радостью и удивлением.

Адолин улыбнулся и кивнул Гебу, чтобы тот дал практические наставления, сопроводив их простыми упражнениями. Пока Янагон с рвением взялся за науку, Адолин присел на стул, пристроенный поверх другого такого же, и выслушал от пришедшего Доналара – голубоглазого офицера, в третьем поколении носившего это имя и служившего в Кобальтовой гвардии, – что со стороны противника по-прежнему нет никаких подвижек.

Подоспел его ужин – всего лишь завернутое в лепешку чуто, чтобы можно было поесть на ходу. Адолин жевал, жалея, что здесь нет Шаллан. Они часто ели вместе, игнорируя правила приличия, предписывающие представителям разных полов питаться раздельно. Он скучал по колкостям, по глупостям вперемешку с проникновенными вопросами о прошедшем дне, о его чувствах, о принятых решениях.

Гвардеец, обладатель выдающихся усов, с интересом наблюдал за Янагоном.

– Тоже хотите попробовать? – спросил Адолин, жуя чуто.

– Я тренировался с одним из имперских комплектов, – ответил тот. – Как и большинство гвардейцев. На всякий случай.

Логично.

Камина быстро осваивалась со своей работой и прислала Адолину несколько порций чуто – с намеком, что есть надо как следует.

Одну он протянул гвардейцу:

– Хотите?

– На посту есть не положено, – ответил тот, не сводя глаз с императора. – Вы разве не собирались обучить его игре в «башни»?

– Планирую этим заняться, когда он сможет сесть не опрокинувшись, – сказал Адолин. – Впрочем, он быстро учится. Ваше величество!

Янагон обернулся с любопытством.

– Идите сюда и садитесь, – махнул рукой Адолин. – Начнем ваше обучение тактике.

– Прямо в доспехе? – уточнил император.

– Чем больше вы его носите, – пояснил Адолин, – тем естественнее будете себя в нем чувствовать. А мелкие движения, как при игре в карты, помогут научиться себя контролировать.

Император подошел тяжелой поступью и сумел сесть на пол, не свалившись.

Адолин ухватил низкий столик, предназначенный для сидения на земле, и поставил перед Янагоном, затем обернулся к дружелюбному гвардейцу:

– У вас есть колода?

– С чего вы взяли, что я ношу при себе карты?

– У вас такой типаж.

Гвардеец ухмыльнулся, но выудил из мешочка на боку колоду, при всем этом не утратив стойки и выражения напряженного внимания.

– Надеюсь, вы не проигрываете слишком много из своего недельного жалованья, – сказал Адолин, устраиваясь за столиком.

– Проигрываю? – переспросил тот у князя из-за спины. – Не уверен, что знаю это слово, чужеземец. Должно быть, что-то алетийское.

Адолин усмехнулся, тасуя крупные карты:

– Он всегда такой веселый?

– Ему… не дозволяется со мной разговаривать, – признался Янагон.

Ах, точно.

– И трудно это?

– Труднее всего, Адолин. Труднее, чем служить зрелищем. Намного труднее моих уроков. Это единственное из прошлой жизни, по чему я действительно скучаю.

Адолин подался вперед через столик:

– Когда в следующий раз будем в Уритиру, я попрошу Шаллан создать вашу иллюзию-обманку для развлечения письмоводителей. Мы вытащим вас на вечерок: прогуляемся по винным лавкам, поиграем в карты, устроим вечеринку.

– Ха! – воскликнул Янагон и после паузы добавил: – Постойте, вы не пошутили?

– Еще бы, шквал побери! Это не шутка – это обещание.

Адолин поднял колоду:

– Вы в самом деле никогда не играли?

– Да, – подтвердил Янагон. – Дядя не позволял мне играть в карты. Говорил, что я просажу сперва свои башмаки, потом его.

– Итак, – сказал Адолин, – «башни» – многогранная игра, но я научу вас варианту, который называется «прямое лицо». Не потому, что нельзя смеяться, а потому, что карты делают именно то, на что указывают нарисованные на них глифы.

– А есть варианты, где это не так?

– В большинстве из них не так, по сути. Я дам вам карты, их нужно спрятать от меня. Вы можете просматривать свою руку и выкладывать карты, как войска, на стол. Маневрируйте подразделениями, меняйте их свойства за счет войск, которые выложите рядом. Выбирайте, когда наступать, когда отводить карту обратно в руку. Выигрывает тот, кто снимет все карты противника или же вынудит его сдаться.

– Зачем вообще сдаваться? – спросил Янагон. – Почему не сражаться до тех пор, пока тебя не побьют?

– Замечательный вопрос, – сказал Адолин. – Часто в «башни» играют серией из трех партий, и можно окончательно потерять карты в ранних стычках. Многие разновидности подразумевают ставки, и чем больше карт вкладываешь, тем выше ставка.

– То есть… можно отступить, если хочешь сохранить карты для следующего боя. Или если кажется, что риск слишком велик, чтобы пытаться победить? – Янагон помедлил. – Но если битва только одна и все уже поставлено, то не отступаешь до конца. Так?

– Ваше величество, – улыбнулся Адолин, – вы будете лучшим моим учеником.

Янагон кивнул, потом осторожно поднял руки к голове, снял шлем и, отложив его в сторону, о чем-то глубоко задумался. О картах?

– Вас не смутит, если я попрошу вас звать меня по имени? – тихо спросил император, посмотрев Адолину в глаза. – У визирей, правда, случится сердечный приступ. Не хочу создавать вам проблемы.

– Янагон, – сказал Адолин, сдавая карты, – я разбиваю сердца письмоводительницам с четырнадцати лет. Я справлюсь. Готовы?

– Да. Однозначно!

Каладин закончил приготовление вечернего рагу. Они с Сзетом пролетели бо́льшую часть расстояния до следующего монастыря, где надеялись найти новые ответы. Однако являться туда на ночь глядя было бы неблагоразумно. Каладину не терпелось двигаться дальше, но и чересчур спешить казалось неправильным. Он опасался выжимать из Сзета слишком много. Выжимать из себя слишком много… он уже выяснил, как опасно это может быть. И пока готовилось рагу, источавшее почти приемлемый аромат из-за добавления добытых свежих перцев, Каладин решил поупражняться в игре на флейте.

Было странно сидеть в ночи у журчащей речки в окружении пустынных пастбищ и просто играть. С момента взросления – в сущности, даже и раньше – его жизнь напоминала непрекращающийся забег. Событие за событием, почти каждое – катастрофа. Он останавливался, только когда его вынуждали отдохнуть.

Теперь по желанию какой-то мирной части его души из памяти всплывали лица. Друзья, которых он потерял. Друзья, чью судьбу он не знал. Женщины, которых любил. И женщины, любившие его. Одно с другим никогда не пересекалось – таков уж был извращенный порядок вещей в его жизни.

Каладин вспоминал вечера в рабстве, когда дрожал, съежившись под стеной. И те, когда он строил планы, позволяя себе идеалистические мечты о свободе. Вспоминал вечера у котла с рагу в компании Четвертого моста – и те, когда пытался не заснуть на посту. Вспоминал, словно в тумане, невыносимые дни после падения Холинара, когда все былое навалилось на него.

Вспоминал прекрасную женщину, сотканную из голубого света, которая ослепительным мечом прорубалась сквозь тьму, когда за ним приползла сама смерть в образе тысячи шипастых чудовищ. И вспоминал отцовские объятия в конце длинного черного тоннеля.

Сквозь все это он играл на флейте. Плохо. Ноты не желали выходить как надо, а пальцы словно были вытесаны из камня. Он пробовал снова и снова. Он научился обращаться с копьем. Научился одолевать тьму собственного разума. Он в состоянии научиться управляться с этим простым куском дерева.

Однако тот сопротивлялся с упорством всего Четвертого моста. Упрямее любого раба или светлоглазого.

Каладин вздохнул, опустив флейту.