Брендон Сандерсон – Ветер и Правда. Том 1 (страница 112)

Шаткие укрепления в отдалении выглядели так, словно готовы рухнуть от первого же сильного порыва ветра. За деревянной стеной высилась каменная глыба монастыря.

– Здесь все выглядит правильно, – сказал Сзет. – Хорошо.

– Хорошо? – переспросил Каладин.

– Никакой тьмы, – согласилась Сил. – Я тоже чувствую.

– Вокруг монастыря и раньше была стена? – поинтересовался Каладин.

– Нет, – помотал головой Сзет, – но этот монастырь крупнее, при нем находится небольшой город, а не только лагерь для солдат. Наверное, стену построили после того, как я покинул страну. Все монастыри вдоль побережья рассчитаны на отражение нападений варваров с моря.

– Под «варварами» ты подразумеваешь людей вроде меня, – заметил Каладин, – потому что мы ходим по камням.

– В том числе, – отозвался Сзет, направляясь к городу. – Давай пройдем остаток пути пешком, чтобы никого не встревожить и не выдать сразу, что мы Сияющие.

– Ладно, – сказал Каладин, присоединяясь к шинцу. – И что же, помимо хождения по камням, делает нас в ваших глазах варварами?

– То, как вы используете цвет. Для вас он ничего не значит. Кроме того, вы часто едите руками.

– А чем еще нам есть? – удивился Каладин. – Ногами?

– Вилками. Ложками.

– Они у нас есть.

– Вы практически не пользуетесь ложками, кроме как для супа. Что до вилок, то хлеб идет в дело не реже. Плоский и сухой, без дрожжей. Вилки вы, вероятно, позаимствовали у нас. Жители востока крадут все хорошее у шинцев.

– Чепуха, – сказал Каладин и взглянул на Сил в поисках поддержки, но спрен посмеивалась. – Сзет, это чепуха. Что мы украли?

– Лошадей. Свиней. Кур. Этикет. Манеры. Философию…

– Это уж ты хватил! Лошади – пожалуй. Но этикет? В любом случае разве не все мы изначально вышли из Шиновара? Мы ведь здесь высадились, когда… переехали с другой планеты? Или как там это называется.

Сзет просто шагал дальше.

– Сил, – воззвал Каладин, – поддержи меня!

– Ну, – сказала она, – во время еды у вас правда остается много пищи на руках.

– Мы вычерпываем карри лепешками! – возразил Каладин. – И споласкиваем пальцы в мисках. Это практично. Сзет, то, что вы моете больше вилок, не делает вас более цивилизованными.

Шинец не ответил, но в уголках его губ угадывался намек на улыбку.

Они пересекли поблескивающий луг, прошли под ветвями большого дерева. После полетов Каладин вечно забывал, как это долго – добираться куда бы то ни было пешком.

– Ты ведешься на чужие подначки, – произнес Сзет. – Раздражаешься и споришь.

– И что? – спросил Каладин.

– И ты не теряешь контроля и не убиваешь людей.

– Для тебя это представляет трудность? – уточнил Каладин, слегка напрягшись от необходимости задавать такой вопрос.

– Нет, – ответил Сзет, – но неболомы учат, что, если позволить эмоциям управлять мной, я буду оставлять позади себя трупы.

– А то ты и так этого не делал, – хмыкнул Каладин.

Сзет заметно поморщился.

Преисподняя! Пожалуй, не лучший подход к терапии – или как там это называл Шут.

– У меня был старый сержант, – сказал Каладин, – в мои первые месяцы в армии. Он всегда говорил, что предпочитает, чтобы его людям было не все равно и чтобы они испытывали эмоции и чувствовали боль. Даже злились. Потому что предполагается, что мы сражаемся ради чего-то.

– Но если позволить эмоциям взять верх, они завладеют тобой, – заметил Сзет. – Таков путь Вражды.

– Само собой, заходить слишком далеко плохо, – ответил Каладин. – Я слышал рассказы о юности Далинара, встречал солдат, которые вели себя так же. Но это не значит, что, если я немного поворчу из-за того, что меня назвали варваром, я непременно впаду в неистовое буйство.

– И ты не получаешь от этого удовольствие? – спросил Сзет. – От самого боя?

«Так ли это?» – подумал Каладин и сказал:

– Я… Да. Да, иногда я получаю удовольствие от боя.

– Тебя это не пугает?

– Пугает. Как и все в жизни, наверное. Нужно находить баланс. Может, в этом отчасти твоя проблема? Тебе кажется, что если сделать крошечный шажок в каком-то направлении, то можно с тем же успехом рвануть очертя голову, без оглядки? – Каладин с минуту поразмыслил. – Возможно, частично тут виновато ваше общество, где считают, что ребенок, защищавший свою жизнь, непоправимо поломан и его необходимо отослать прочь.

Сзет, как водится, промолчал. Но очевидно, задумался. Шагавшая рядом с ним Сил послала Каладину ободряющую улыбку.

Тут, однако, и начиналась трудная часть. Каладину требовалось быть честным. И с Сзетом, и с самим собой. Требовалось раскрыться.

– Иногда все равно больно, – произнес он, глядя прямо вперед. – После всего, через что я прошел и чему научился, все равно больно. Я знаю, что у меня по-прежнему будут плохие дни и я всегда буду оплакивать потерянных друзей. Иногда я, как и раньше, буду чувствовать себя никчемным. Но, Сзет, я делаю успехи.

Каладин глубоко вдохнул, усмиряя часть эмоций.

– Я поборол свой стыд от неспособности помочь другим, – сказал он. – Признал, что ждал от себя невозможного, невыполнимого. Я понемногу разбираюсь, где мой разум ошибается, и учусь ему противостоять. Я знаю, у тебя трудности другие. Тем не менее у нас немало общего. Если я могу улучшить свое состояние, то и ты сможешь.

Сил решительно кивнула в знак согласия:

– Я видела, Сзет, как это работает. Не только у Каладина, но и у других людей.

Ее слова как спрена, похоже, имели для Сзета вес. Она жестом намекнула Каладину добавить что-то еще, но чутье подсказывало ему, что нужно подождать. Нельзя загонять Сзета на этот путь насильно. Можно только делиться своим опытом и восхищаться тем, что стал на это способен.

В конце концов, спустя добрых пятнадцать минут ходьбы – сперва по траве высотой в пояс, потом по дороге, завернувшей к обнесенному стеной городку, – Сзет заговорил:

– Допустим, я бы захотел попробовать… мыслить иначе. С чего бы мне следовало начать?

– Мне иногда кажется, будто у меня два разума, – ответил Каладин. – Может, у тебя так же. Один стремится меня уничтожить: нашептывает, что все, что мне дорого, обречено и потому нет смысла трепыхаться. Я не могу просто терпеть подобный ход мыслей. Нужно действовать активно. Нужно отправляться на войну.

– На войну, – повторил Сзет, – с собственным мозгом.

– В некотором роде, – подтвердил Каладин и вздохнул, подыскивая верные слова. – Знаешь, это как в самом начале тренировок, когда только учишься сражаться, не имея никаких рефлексов. Что делать в таком случае?

– Тренироваться, – ответил Сзет. – Снова, снова и снова, пока необходимые реакции не начнут проявляться, как только потребуется.

– Тут похоже. Когда приходят неправильные мысли, нужно быть наготове. Не только к тому, чтобы отбить их, но и чтобы заменить их правильными. Для борьбы с плохими мыслями нужны мысли-воители.

– Но как ты понимаешь, что правильно? – спросил Сзет. – И «хорошие», и «плохие» мысли порождает твой собственный разум. Чтобы разобраться, нужно нечто внешнее, нечто неизменное – как закон. Так наставляет мой спрен.

– Возможно, спрены иногда ошибаются, – заметил Каладин.

Сзет опустил голову и зашагал быстрее.

– Почему тебе вообще есть дело?

– Я принес клятвы, – ответил Каладин, спеша его нагнать.

– Я тоже принес клятвы, – небрежно отмахнулся Сзет. – Мои строятся вокруг закона. Почему же твои более значимы?

От такого вопроса Каладин остолбенел посреди грунтовой дороги, пока Сзет шел дальше. Тут была правда. Их клятвы – их ордены – конфликтовали. Есть ли что-то превыше клятв? Такое с трудом удавалось вообразить.

– Сзет, – окликнул Каладин, – как настроение?

Шинец резко остановился, запылив белые штаны. Оглянулся.

– Как настроение? – повторил Каладин свой вопрос.

– Ужасно, – прошептал Сзет еле слышно. – Мне бы следовало подавить эту эмоцию, но я не могу. У меня ужасное настроение. Все время. А у тебя?