Брендон Сандерсон – Осколок зари (страница 14)

– Да. Не знаю.

Уйо опустил на палубу сумку, в которой лежали даль-перья и что-то еще, порылся в ней и достал небольшую коробку с алюминиевыми пластинками и фольгой, которые Рушу дала ему для совместных опытов по установлению связи между берегом и кораблем.

– Знаете, что это? – спросил Уйо у Лопена и Струны.

– Алюминий, – ответил Лопен, все еще витая над палубой. – Да, странная штука. Руа говорит, что алюминиевая пластина способна блокировать осколочный клинок, если она достаточно толстая. Этот металл получают с помощью духозаклинателей, только изготовить мало кто может, так что он довольно редкий.

– Его можно купить, – сообщила Струна. – На Пиках. Мы торговать.

– Торговать? – перепросил Уйо. – Кто торговать?

– Люди в мире спренов, – ответила Струна.

Уйо, склонив голову набок, потер подбородок.

– Странный металл, – добавила Струна. – Делает странные вещи со спренами.

– Странный, да, – согласился Уйо.

Он убрал коробку в сумку и неторопливо пошел по палубе. Лопен надеялся, что кузен отдаст эти вещи Рушу, а не примется экспериментировать. Из-за этой страстишки Уйо иногда попадал в неприятности.

– Хочу спросить о твоей родине, Струна. – Лопен развернулся в воздухе, как на невидимом диване. – У вас на Пиках есть вода. Откуда? Там же холодно, разве нет?

– Холодно вдали от города, – ответила она. – Рядом тепло.

– Хм… Интересно.

– Да, все так. – Она улыбнулась. – Я любить нашу землю. Не хотеть ее покидать. Поехать с матерью, чтобы найти отца.

– Если хочешь, можешь вернуться. Обратись к ветробегуну, он быстро доставит тебя, – предложил Лопен.

– Да, – кивнула рогоедка. – Но сейчас здесь опасно. Хорошо, что опасно. Я не хочу улетать. Очень любить мой дом. Но теперь, когда вижу это, не могу вернуться. Людям опасно не только здесь. Опасность грозить и мой дом. – Она перестала помешивать варево и посмотрела на океан. – Я раньше бояться места, которые не дом. А теперь… нахожу, что вещи, которые делают бояться, еще делают интересно. Мне нравятся опасные вещи. Я этого не знала.

Лопен кивнул. Какой необычный взгляд на мир. Слушать Струну ему было приятно – нравились ритм ее речи, акцент и то, как она произносила некоторые гласные звуки. Она высокая, а такие женщины лучшие. Да еще – вот сюрприз! – лишь на несколько лет моложе его самого.

Чтобы произвести на Струну впечатление, Лопен уже трижды приклеивал Уйо к стене, но, похоже, безрезультатно. Потом приготовил для нее чуто, да только она сама стряпала его куда лучше. Теперь придется показать ей, как он хорош за карточным столом.

– Как интересно… – протянул он. – Тебе нравится то, что тебя пугает?

– Да. Но я не осознавала этого. Про страх. Ясно?

– Ты не осознавала, как нечто страшное, нечто необычное может так опьянять. Кажется, я понимаю, о чем ты говоришь.

Задумавшись на мгновение, Лопен выпил буресвет из большого граната. Ему казалось, что от цвета камня зависит вкус буресвета, хотя остальные считали это ерундой.

Он взглянул на Струну. Впечатлена ли она тем, как непринужденно он держится в воздухе? Не спросишь – не узнаешь, но тогда какая тут непринужденность? Он закинул руки за голову и, еще раз поразмыслив над ее словами, спросил:

– Струна, твой отец действительно в опасности из-за того, что сделал? Из-за того, что он, спасая Каладина, убил Амарама?

С тех пор прошло несколько месяцев. Каладин убедил Камня остаться в Уритиру хотя бы на время. В основном для того, чтобы его семья успела отдохнуть после длительного путешествия с Пиков. Однако это не могло длиться вечно. Камень все больше укреплялся в намерении вернуться на родину и предстать перед судом.

– Да, – тихо сказала Струна. – Из-за него. Из-за его поступка. Из-за его хотения.

– Он принял решение помочь Каладину, но точно не выбирал, которым по счету родиться.

– Но вернуться – его решение. Его решение просить о… Не знаю слова. Просить о выборе?

– О правосудии?

– Да, возможно, – улыбнулась Струна. – Не переживай за мой отец, Лопен. Он выберет свой выбор. Если ему придется вернуться домой, я оставаться. И Дар оставаться. Мы выполнять его работу. Мы видеть за него.

– Видеть? – переспросил Лопен. – В смысле, видеть спренов?

Она кивнула.

– А поблизости они есть?

– Руа. – Струна указала на спрена Лопена, который, приняв вид причудливого летающего корабля, стремительно приближался к ним. – И Каэлинора. – (Лопену редко удавалось заметить спрена Уйо.) – В воздухе спрены ветра, в воде – спрены волн. Корабль преследовать спрены тревоги, почти невидимые. И… – она покачала головой.

– И?

– Такие странные. Хорошие боги, но необычные. Апалики’токоа’а. – Струна попыталась подобрать нужные слова, затем достала лист бумаги, которую часто носила с собой, и сделала быстрый набросок.

– Спрен удачи, – сказал Лопен, глядя на нечто, напоминавшее наконечник стрелы.

– Пять. Не было ни один. Потом стало три. Потом четыре. С каждым днем все больше.

Однако! Что ж, хорошо, что Струна наблюдает за спренами – бедняга не решалась отправиться в путешествие, думала, от нее не будет проку. Лопен подбадривал ее, знал, как ей хочется увидеть мир. И вот она заметила необычного спрена.

– Не знаю, стоит ли волноваться из-за спренов удачи, – задумчиво проговорил он, – но я все равно попрошу ревнительницу сообщить об их появлении. Пусть королева Ясна или кто-нибудь еще подумают, чего от них ждать.

Струна кивнула, и Лопен, оборвав сплетение, приземлился на палубу с глухим стуком, даже ушибся слегка. Он похлопал по дереву и улыбнулся, чувствуя себя глупо. Жаль, Уйо не видел. Ему бы понравилось.

И Лопен побежал на поиски кузена, который обнаружился в их каюте: как и следовало опасаться, ковырялся в даль-перьях ревнительницы Рушу. Одно, похоже, полностью разобрал.

– Лопен, – воодушевленно заговорил Уйо по-гердазийски, – этот алюминий обладает удивительными свойствами; я уверен, что плененный спрен реагирует на его присутствие, почти как добыча на хищника. Отскакивает подальше, когда я прикасаюсь этой фольгой к самосвету. И еще я полагаю, что алюминий мешает спрену воспринимать не только мои мысли о нем, но и мысли сопряженной половины.

– Знаешь, кузен, – сказал Лопен на том же языке, – эти даль-перья гораздо ценнее, чем замки, которые ты так любишь взламывать. У тебя будут неприятности.

– Не обязательно, – возразил Уйо, орудуя маленькой отверткой в попытке снять часть корпуса самосвета. – Я уверен, что смогу заново собрать перо. Леди ревнительница ничего не будет знать о моем исследовании.

Лопен плюхнулся на свою кровать. Он просил повесить ему койку, какими пользовалась вся команда, но на него посмотрели как на сумасшедшего. Кроватей на судне было в обрез, что логично, но все же имелись свободные. Однако моряки спали в шквальных подвесных койках. Еще бы, кому нужна кровать?

– Что-то не так с этой нашей миссией… – протянул Лопен.

– Тебе просто скучно, младший кузен, потому что команда слишком занята своей работой, чтобы восхищаться твоими невероятными выходками, – урезонил его Уйо.

– Нет, дело не в этом, – сказал Лопен, уставившись в потолок. – И возможно, дело даже не в этом плавании. Просто в последнее время все… не так, понимаешь?

– Как ни странно, хотя каждый раз все ждут, что я смогу растолковать твои слова, я обычно теряюсь в догадках. И не только в тех случаях, когда ты изъясняешься по-алетийски. К счастью, обычно ты рядом и можешь пояснить. Подробно и с большим количеством прилагательных.

– Знаешь, у Струны неплохо получается говорить на алети.

– Отлично! Если она еще освоит гердазийский, тогда кто-нибудь сможет мне переводить, когда я снова перестану понимать, о чем речь.

– Рано или поздно ты заговоришь по-алетийски, старший кузен, – заверил его Лопен. – Ты, несомненно, самый умный в нашей семье.

Уйо хмыкнул. Неспособность овладеть алетийским была его больным местом. По его словам, этот язык никак не укладывался у него в голове. Годы трудов, и никакого прогресса. Но ничего страшного. Лопену тоже потребовались годы, чтобы вырастить руку взамен утраченной.

Лопен поерзал. Так что же заставляет его нервничать? Слова Струны? Он достал из кармана резиновый мяч и машинально принялся тренироваться: зарядит буресветом, подбросит к потолку, приклеит и поймает, когда мяч отлипнет.

Приносящие пустоту вернулись. На самом деле не совсем Приносящие пустоту – просто паршуны, но другие. И началась война, как в старинных преданиях. Появилась новая буря, и миру, по сути, пришел конец. Столько шквальных событий!

Но на самом деле все происходило ужасно медленно.

Они сражались уже много месяцев, но в последнее время казалось, что добиваются меньших успехов, чем Уйо с его алетийским. Убьешь кого-нибудь из этих новых певцов-паршунов со странными способностями, именуемых Сплавленными, – а он возродится. Бьешься, и бьешься, и бьешься, а результат – отвоевано несколько десятков футов земли. Вот уж достижение! Повоюешь так миллион столетий и захватишь целое королевство.

Разве конец шквального мира не должен быть более… драматичным? Нынешняя война напоминает ту, за Расколотые равнины. И производит столь же угнетающее впечатление.

Конечно, Лопен сохранял оптимистичный настрой. Это шло всем на пользу. Но не проводить параллели он не мог.

Он на стороне хороших парней. Сияющих. Уритиру. Так оно и есть, несмотря на неудачный выбор некоторых Сияющих в прошлом.