Брендон Сандерсон – Грядущая буря (страница 86)

Но по этой-то причине мир для нее казался намного печальнее.

Тихонько всхлипывая, Ласиль отвернулась. Стоя на коленях, Фэйли взяла из свертка, оставленного Чиад, склянку с маслом. Затем она сняла с кожаного шнурка камень и положила шнурок в середину развернутого куска ткани. Потом девушка полила тонкий ремешок маслом, зажгла от фонаря лучинку, – и шнурок быстро занялся огнем.

Фэйли глядела на пламя – маленькие всполохи голубовато-зеленого цвета с оранжевыми кончиками. Запах горящей кожи жутко походил на вонь горящей человеческой плоти. Ночь выдалась тихая, ветра не было, и язычки пламени плясали, как им заблагорассудится.

Облив пояс маслом, Аллиандре опустила его в маленький костер. Аррела то же самое проделала с вуалью. Наконец Ласиль бросила в огонь носовой платок. Она по-прежнему плакала.

Вот и все, что они могли сделать. В том хаосе, в котором они покидали Малден, невозможно было позаботиться о телах. Чиад сказала, что это вовсе не позорно – оставить их там, но Фэйли чувствовала, что должна что-то сделать. Каким-то образом почтить Ролана и остальных.

– Погибли они от наших рук, – произнесла Фэйли, – или же просто пали в бою, но эти четверо показали нам, что такое истинная честь. Как сказали бы айильцы, у нас к ним большой тох. Не думаю, что нам удастся его отдать. Но в наших силах помнить о них. Безродные и одна Дева были добры к нам, хотя ничто их к тому не обязывало. И они сохранили честь тогда, когда все вокруг от нее отреклись. Если и есть искупление для них – и для нас, – то вот оно.

– В лагере Перрина есть один Безродный, – заговорила Ласиль, а в глазах ее отражалось пламя погребального костра. – Его зовут Ниаген; он – гай’шайн Сулин, одной из Дев. Я ходила к нему, чтобы рассказать, что ради нас сделали другие. Он добрый.

Фэйли прикрыла глаза. Очевидно, Ласиль хотела сказать, что побывала в постели у этого Ниагена. Гай’шайн это не запрещалось.

– Джорадина ты этим не вернешь, – произнесла Фэйли, открыв глаза. – И не изменишь сделанного.

– Знаю, – промолвила уязвленная Ласиль. – Но они были так веселы, несмотря на ужасное положение. Что-то в них было эдакое. Джорадин хотел забрать меня в Трехкратную землю, сделать своей женой.

«Ты бы на это не согласилась, – подумала Фэйли. – Я знаю, что такого бы никогда не случилось. Но теперь он мертв, и ты поняла, какой шанс упустила».

Впрочем, кто Фэйли такая, чтобы судить? Пусть Ласиль делает что хочет. Если этот Ниаген хотя бы наполовину таков, каким были Ролан и остальные, то Ласиль, наверное, с ним хорошо.

– Кингуин только-только начал заглядываться на меня, – заметила Аллиандре. – Я понимаю, чего он желал, но он никогда ничего не требовал. Мне казалось, что он собирался покинуть Шайдо и был готов помочь нам бежать. Даже если бы я его отвергла, он все равно бы нам помог.

– Мартии было ненавистно то, что творили другие Шайдо, – сказала Аррела. – Но она оставалась с ними ради своего клана. И погибла из-за своей преданности. Люди умирают и за кое-что похуже.

Фэйли неотрывно глядела на догоравшие угольки подобия погребального костра.

– Думаю, Ролан и в самом деле меня любил, – промолвила она. И это было все.

Четыре женщины встали и вернулись в лагерь. Как гласит древняя салдэйская пословица, прошлое – это поле, что усыпано угольями и пеплом, оставшимися от пламени, которым было настоящее. Ветер развеял и унес пепел за спиной у Фэйли. Но она сохранила у себя бирюзовый камушек Ролана. Не ради сожалений, а ради памяти.

В эту тихую ночь Перрину не спалось: он лежал, вдыхая запахи парусиновой палатки и неповторимый аромат, оставленный Фэйли. Ее рядом не было, хотя совсем недавно она лежала тут. Только он задремал – как она куда-то ушла. Наверное, ушла в отхожее место.

Перрин вглядывался во мрак, пытаясь разобраться в том, что узнал от Прыгуна и увидел в волчьем сне. Чем больше он обо всем размышлял, тем сильнее в нем крепла решимость. Он отправится в Последнюю битву, и когда это случится, он к тому времени обязан будет уметь обуздывать волка внутри себя. Ему нужно либо избавиться от всех тех людей, кто идет за ним, либо научиться принимать их верность ему.

Он должен кое-что решить. Это будет непросто, но он обязан принять решение. Ничего не поделаешь – человек должен преодолевать трудности. Такова жизнь. Вот поэтому все у Перрина и пошло наперекосяк после того, как Фэйли попала в плен. Вместо того чтобы принимать решения, он стал избегать их. Мастер Лухан в нем бы разочаровался.

И теперь Перрину предстояло принять еще одно решение, самое сложное из всех. Он позволит Фэйли отправиться навстречу опасности, даже, возможно, снова рискнет ее жизнью. Неужели нет иного выбора? Способен ли он так поступить? Перрина замутило при одной лишь мысли, что Фэйли вновь окажется в опасности. Но ему придется что-то предпринять.

Надо решить три задачи. Он возьмется за них и найдет решения. Но сначала ему нужно все хорошенько обдумать, потому что по-другому он не поступал. Лишь глупец принимает решение, не поразмыслив как следует.

Но само решение разобраться с возникшими трудностями немного успокоило Перрина, и он, перевернувшись, снова погрузился в сон.

Глава 22

Последнее, что можно сделать

Семираг сидела одна в маленькой комнатушке. Стул у нее забрали и не дали ни фонаря, ни свечи.

Будь проклята эта эпоха с ее растреклятыми людишками! Она что угодно бы отдала за световые колбы на стенах. В ее время узникам не отказывали в освещении. Конечно, несколько раз она сажала подопытных под замок в кромешную тьму, но это же совсем другое дело. Необходимо было понять, какое воздействие на них окажет отсутствие света. А эти так называемые Айз Седай, что ее захватили, – у них нет никакой разумной причины держать ее в темноте. Они поступают так лишь для того, чтобы унизить ее.

Обхватив себя руками, Семираг съежилась и привалилась к деревянной стене. Плакать она ни за что не станет. Она же как-никак Избранная! Ну заставили ее унижаться, и что? Сломить-то ее им не удалось.

Но… эти тупые Айз Седай теперь относились к ней не так, как раньше. Сама Семираг осталась прежней, а вот они изменились. Каким-то образом та проклятая женщина с паралич-сетью в волосах одним махом у них на глазах низвергла Семираг с ее пьедестала.

Как? Как Семираг столь стремительно утратила над ними ту власть, которую имела? Ее пробирала дрожь при одном лишь воспоминании о том, как та женщина разложила ее у себя на коленях и отшлепала. Причем с каким равнодушием! Единственной эмоцией, которая слышалась у той в голосе, было легкое раздражение. С ней, с Семираг, – одной из Избранных! – обращались как с девчонкой, едва достойной внимания! Подобное отношение уязвляло больше, чем сами шлепки.

Больше этого не повторится. В следующий раз Семираг уже будет готова к такому унижению и не станет придавать побоям никакого значения. Да, это должно сработать. Разве нет?

Ее снова передернуло. Семираг подвергла пыткам сотни людей, а может, и тысячи, – во имя знания и понимания, имея на то какую-то причину. Применение пытки имеет смысл. Только тогда по-настоящему понимаешь, из чего человек сделан – в любом значении этого слова, – когда начинаешь резать его на кусочки. Эту фразу Семираг повторяла не раз и не два, и обычно она вызывала у нее улыбку.

Но не сейчас.

Почему они не стали причинять ей боль? Настоящую боль? Не переломали пальцы, не нанесли порезов, не положили тлеющие уголья в локтевую впадину? Собрав волю в кулак, она была готова к любому подобному исходу. Какая-то малая часть ее рассудка, не утратившая любопытства, даже с нетерпением ждала этого.

Но такого? Чтобы ее заставили есть с пола? Чтобы перед теми, кто взирал на Семираг с таким трепетом и ужасом, с ней обращались как с малым ребенком?

«Я ее убью, – подумала Семираг уже не в первый раз. – Но сначала вытяну из нее по одному все жилы и сухожилия, всякий раз исцеляя потом Силой, чтобы она целую жизнь страдала от боли, снова и снова. Хотя нет. Нет, для нее я приготовлю что-нибудь новенькое. Она познает у меня такую муку, которую доселе никто не ведал ни в одной эпохе!»

– Семираг… – прозвучал шепот.

Она застыла, напряженно вглядываясь во тьму. Голос был приглушенным и слабым – словно морозным ветерком дунуло, но в то же время резким и колючим. Неужели ей почудилось? Он – тут? Возможно ли такое?

– Какой огромный провал, Семираг. И по твоей вине, – продолжал голос, такой тихий.

Из-под двери просачивался тусклый свет, но голос раздавался внутри ее темницы. Казалось, свет становился ярче, и в багровой вспышке проявился силуэт фигуры в черном плаще, возвышавшейся перед Семираг. Она вскинула голову. Темно-красное свечение озаряло лицо мертвенно-белого цвета. Глаз на лице не было.

В тот же миг Семираг пала на колени, а затем простерлась ниц на старом деревянном полу. Хотя стоявший перед ней и походил на мурддраала, он был гораздо выше и крупнее – и гораздо могущественнее. Она содрогнулась, вспомнив голос самого Великого повелителя и сказанные ей тогда слова.

«Повинуясь Шайдару Харану, ты повинуешься мне. Не повинуясь же…»

– Ты должна была захватить мальчишку, а не убивать его, – произнесла фигура свистящим шепотом – так пар вырывается через щель между котлом и крышкой. – Ты лишила его руки и едва не лишила жизни. Ты раскрыла себя, потеряла ценные пешки. Ты попала в руки наших врагов, и теперь ты уже ими сломлена.