Брендон Сандерсон – Грядущая буря (страница 173)
Так странно было носить эти цвета. Как-то неправильно. Белое платье, хотя и навязанное ей, стало чем-то вроде символа сопротивления. Сменить его сейчас на другое означало бы прекратить борьбу. После ночного сражения Эгвейн устала и была опустошена, как эмоционально, так и физически. Но сдаться она не могла. Ведь для нее это не первая бессонная ночь накануне очень важного дня, когда нужно будет принимать решения и разбираться с проблемами.
Она обнаружила, что постукивает пальцами по подлокотнику, и заставила себя прекратить так делать.
Теперь нет никакой возможности возвратиться в Белую Башню послушницей. Сопротивление для Эгвейн было возможно только потому, что она была плененной Амерлин. Если она вернется по своей воле, то на нее будут смотреть как на заносчивую и самонадеянную девчонку либо как на инструмент в чьих-то руках. К тому же на этот раз Элайда наверняка ее казнит.
Так что она зашла в тупик, точно так же, как и в тот раз, когда ее захватили шпионы Белой Башни. Она скрипнула зубами. Когда-то Эгвейн заблуждалась, полагая, что случайностям Узора не так-то легко вовлечь Амерлин в свои прихотливые извивы. Она предполагала, что все держит под контролем. И Амерлин, в отличие от всех прочих, кто в своей жизни действует лишь в ответ на происходящее, сама воздействует на ход событий!
Однако все больше и больше девушка понимала, что, даже будучи Амерлин, она не отличается от других. Жизнь – это буря, и не важно, королева ты или молочница. Просто королевам, очутившимся посреди шторма, легче делать вид, будто у них все под контролем. Если Эгвейн и выглядела как статуя, неподвластная ветрам, то на самом деле лишь потому, что она видела, как нужно склоняться под этими ветрами. Это давало иллюзию, что ты ими управляешь.
Нет, это не просто иллюзия. Амерлин действительно обладала бóльшим влиянием на происходящее, пусть даже контролировала она только себя, не позволяя буре влиять на свой разум. Если необходимость требовала, она склонялась перед ураганом, однако все ее поступки были тщательно обдуманы. Амерлин нужно быть логичной, как Белые, вдумчивой, как Коричневые, страстной, как Голубые, решительной, как Зеленые, милосердной, как Желтые, и дипломатичной, как Серые. И да, мстительной, как Красные, – когда так нужно.
Ей, как послушнице, нет возврата в Белую Башню, а ждать переговоров она не может. Только не тогда, когда набравшиеся смелости шончан нападают на Белую Башню, когда Ранд остался совершенно без присмотра, когда мир погружается в хаос, а Тень собирает силы для Последней битвы. И она оказывается перед трудным решением. У нее есть свежая армия из пятидесяти тысяч воинов, а Белая Башня только что подверглась жестокому нападению. Айз Седай будут обессилены, а гвардия Башни – изранена и ослаблена.
Через несколько дней все раненые будут Исцелены, а женщины отдохнут и наберутся сил. Неизвестно, пережила ли Элайда нападение или нет, но Эгвейн лучше исходить из того, что та по-прежнему у власти. И все это оставляет Эгвейн очень мало пространства для действий.
Она знает, какое решение единственно правильное. У нее нет времени ждать, пока сестры в Белой Башне придут к верному решению, она вынуждена будет заставить их принять ее.
Эгвейн надеялась, что история в конце концов ее оправдает.
Она поднялась, откинула входной клапан палатки и замерла, пораженная. Прямо перед ней на земле сидел человек.
Гавин поднялся на ноги – все такой же красивый, каким он ей и запомнился. Он не был записным красавцем, как его сводный брат. Гавин обладал более плотной и крепкой фигурой, он был какой-то настоящий. Удивительно, но сейчас в глазах Эгвейн это делало его более привлекательным, чем Галад. Тот представлялся кем-то из-за пределов реальности – персонажем из легенд и сказаний. Этим Галад напоминал стеклянную статуэтку, водруженную на стол, – ею можно восхищаться, но руками лучше не трогать.
Гавин был другим. Статный, с нежными глазами и блестящими золотисто-рыжими волосами. В то время как Галад никогда ни о чем не волновался, участие и интерес Гавина делали его искренним и непосредственным. И к сожалению, способным совершать ошибки.
– Эгвейн, – произнес Гавин, поправляя меч и отряхивая штаны. О Свет! Он что, спал перед ее палаткой? Солнце уже миновало полпути к зениту. Ему следует хоть немного отдохнуть!
Эгвейн решительно погнала прочь свои переживания и заботу о нем. Сейчас не время быть влюбленной девчонкой. Сейчас время быть Амерлин.
– Гавин, – сказала она и подняла руку, останавливая шагнувшего к ней юношу. – Я даже не начала еще думать, что мне с тобой делать. Другие дела меня отвлекли. Совет уже собрался, как я просила?
– Думаю, да, – ответил он и обернулся, посмотрев на центр лагеря. Сквозь низкорослые деревья девушка едва могла разглядеть большую палатку, предназначенную для собраний Совета.
– Значит, я должна предстать перед ними. – Эгвейн глубоко вздохнула и шагнула было вперед, но Гавин встал у нее на дороге.
– Нет, – сказал он. – Эгвейн, нам надо поговорить.
– Позже.
– Нет, не позже, чтоб оно сгорело! Я и так прождал не один месяц. Мне нужно знать, что между нами происходит. Я должен знать, если ты…
– Прекрати! – оборвала она Гавина.
Он замер. Она не пленится этими глазами, чтоб ему сгореть! Только не сейчас.
– Я сказала, что еще не разобралась в своих чувствах, – холодно заявила она. – Именно это я и имела в виду.
Он стиснул челюсти.
– Эгвейн, я не верю этому спокойствию Айз Седай, – сказал Гавин. – Нет, твои глаза настолько красноречивы. Я пожертвовал…
–
– Говорила, – сухо произнес Гавин. – Но мы же за тебя беспокоились!
– Это беспокойство, Гавин, и было той жертвой, которую я требовала, – сердито сказала она. – Разве ты не понимаешь, какое ты выказал мне недоверие? Как я могу доверять тебе, если ты готов ослушаться меня ради того, чтобы чувствовать себя спокойнее?
Пристыженным Гавин не выглядел; он казался возмущенным. На самом деле это хороший знак, – как Амерлин, ей нужен человек, который станет без утайки высказывать свое мнение. Наедине. Но на людях ей необходим тот, кто ее поддерживает. Неужели он этого не видит?
– Ты меня любишь, Эгвейн, – упрямо сказал он. – Я это вижу.
– Эгвейн-женщина тебя любит, – отозвалась она. – Но Эгвейн-Амерлин тобой взбешена. Гавин, если ты будешь со мной, то тебе придется уживаться с обеими – с женщиной и с Амерлин. Я надеюсь, что ты – человек, которого обучали как будущего первого принца меча, – понимаешь разницу.
Гавин смотрел в сторону.
– Ты же не веришь? – спросила Эгвейн.
– Чему?
– Тому, что я Амерлин. Ты не принимаешь мой титул.
– Я пытаюсь. – Гавин снова посмотрел на нее. – Но, кровь и пепел, Эгвейн!.. Когда мы расстались, ты была всего-навсего принятой, а это было не так давно. И теперь тебя величают Амерлин? Не знаю, что и думать.
– И ты не видишь, как твоя неуверенность разрушает все, что могло бы у нас быть?
– Я могу измениться. Но ты должна мне помочь.
– Вот потому-то я и хотела поговорить позже, – сказала Эгвейн. – Ты дашь мне пройти?
Гавин с явной неохотой отступил в сторону.
– Мы не закончили разговор, – предупредил он. – Наконец-то я кое-что для себя решил и не отступлюсь, пока не получу желаемого.
– Отлично, – сказала Эгвейн и прошла мимо него. – Сейчас я не могу об этом думать. Я должна отдать приказ одним людям, которые мне небезразличны, убивать других, которые мне тоже небезразличны.
– Значит, ты так сделаешь? – спросил у нее за спиной Гавин. – В лагере ходят слухи. Я о них знаю, хотя пробыл тут почти все утро. Некоторые считают, что ты прикажешь Брину штурмовать город.
Эгвейн помедлила.
– Будет очень жаль, если так произойдет, – сказал Гавин. – Меня ни капельки не волнует Тар Валон, но мне кажется, я знаю, каково будет тебе атаковать город.
Она повернулась к нему.
– Я сделаю то, что должна, Гавин, – сказала Эгвейн, встретившись с ним взглядом. – Ради Айз Седай и Белой Башни. Даже если это причинит боль. Даже если это разорвет мне сердце. Если что-то должно быть сделано, я это сделаю. И так будет всегда.
Гавин медленно кивнул, а девушка направилась в шатер, стоящий в центре лагеря.
– Это ты виновата, Джесси, – сказала Аделорна. Глаза у нее по-прежнему были красными – минувшей ночью она потеряла Стража. И не одна она – таких сестер было много. Но Аделорна была еще упряма и свирепа, словно одичавший пес, и самым решительным образом намерена была никому не показывать свою боль.
Джесси Билал грела ладони о чашку с крыжовенным чаем, не желая, чтобы ею кто-то помыкал. Обвинение Аделорны было неизбежно. И наверно, Джесси заслуживает выговора. Разумеется, в той или иной мере его заслуживали все они. Исключая, пожалуй, одну Тсутаму, которая тогда не стояла во главе своей Айя. Отчасти потому ее и не пригласили на эту встречу. По этой причине, а еще и потому, что в настоящее время Красная Айя находилась не в самых лучших отношениях с остальными.
В маленькой и тесной комнатке едва уместились пять кресел и небольшая пузатая печка – она стояла у стены, и от нее исходило приятное, умиротворяющее тепло. Для стола – не говоря уже о камине – места не было. Пространства тут едва хватило для пяти женщин. Для пяти самых могущественных женщин в мире. И похоже, пяти самых глупых.