Брендон Сандерсон – Грядущая буря (страница 153)

Да, этот караван будет танцевать. Туата’ан будут танцевать до того самого дня, когда Узор сгорит дотла – и им не важно, найдут или нет они свою песню, не важно, опустошат или нет мир троллоки или же его уничтожит Дракон Возрожденный.

Неужели она потеряла способность видеть то, что для нее наиболее дорого и ценно? Почему Эгвейн столь яростно и решительно борется за Белую Башню? Ради власти? Из гордыни? Или потому, что чувствует, что так и в самом деле будет лучше всего для мира?

Собирается ли она выжать себя досуха в этой битве? Она остановила – или, вернее, остановила бы – свой выбор на Зеленой Айя, а не на Голубой. Отличие для нее состояло не только в том, что ей импонировало в Зеленых – как они смелы и решительны, как они сражаются; она считала, что Голубые излишне сосредоточенны. У них перед глазами – только одна цель, а жизнь – штука куда более сложная и многогранная. Жизнь – для того, чтобы жить. Мечтать, смеяться и танцевать.

Гавин – в лагере Айз Седай. Эгвейн утверждала, что выбрала бы Зеленую Айя за их воинственность и решительность – это же Боевая Айя. Но втайне, будучи откровенна сама с собой, она признавала, что еще одной причиной для такого ее решения был Гавин. У Зеленых сестер считалось вполне обычным делом выходить замуж за своего Стража. Эгвейн непременно сделает Гавина своим Стражем. И своим мужем.

Она любила его. Она бы связала его узами. Верно, эти желания ее сердца не столь важны, чем судьбы мира, но тем не менее они все же важны.

Девушка встала со ступенек, и ее платье снова превратилось в бело-серебристое одеяние Амерлин. Она сделала шаг вперед, позволив миру вокруг перемениться в один миг.

Эгвейн стояла перед Белой Башней. Подняв голову, девушка провела взглядом по всей высоте изящного – но вместе с тем величественного – шпиля. Хотя небо представляло собой черное месиво, что-то отбрасывало от Башни тень, которая падала точнехонько на Эгвейн. Это какое-то видение? Громадина Башни нависала над девушкой, которая ощущала ее вес, будто бы сама держала Башню, обхватив руками стены, не давая им растрескаться и обвалиться.

Она долго стояла там, под бурлящими небесами, в тени, которую отбрасывала на Эгвейн колонна идеальной формы. Она стояла и смотрела на самую верхушку шпиля, решая, не пришла ли пора просто дать Башне упасть самой.

«Нет, – подумала Эгвейн. – Пока еще рано. Еще несколько дней».

Девушка закрыла глаза и снова открыла их уже в темноте. Тело внезапно наполнилось болью: на спине ремнем содрана кожа, руки и ноги сведены судорогой оттого, что в тесной камере их невозможно было распрямить. Пахло прелой соломой и плесенью, и Эгвейн знала, что, если бы ее обоняние к этому уже не привыкло, то она ощущала бы и запах собственного немытого тела. Девушка подавила стон – снаружи были женщины, охранявшие ее и удерживавшие отсекающий ее от Источника щит. Она не позволит им услышать от нее ни ропота, ни недовольства – пусть даже в виде обычного стона.

Эгвейн села. На ней было то же платье послушницы, в каком она прислуживала на обеде Элайды. Рукава платья одубели от засохшей крови, и, когда Эгвейн двигалась, эта корка трескалась и больно терлась о кожу. Ее мучила жажда – узнице никогда не давали в достатке воды. Но девушка не жаловалась. Никаких криков, плача или мольбы. Невзирая на боль, Эгвейн заставила себя выпрямить спину, улыбнувшись тем ощущениям, которые вызвало это движение. Скрестив ноги, она отклонилась назад и размяла мышцы на обеих руках. Затем встала и выгнулась, разминая мускулы спины и плеч. Под конец Эгвейн легла на спину и, сжавшись от боли в мышцах, подняла ноги вверх. Она должна сохранять гибкость. Боль – ничто. Ничто по сравнению с опасностью, которой подвергается Белая Башня.

Эгвейн уселась снова, скрестив ноги, и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, повторяя себе, что сама хотела, чтобы ее заперли в этой камере. Она могла бы сбежать, если бы захотела, но останется здесь. Тем самым она подрывает власть Элайды. Тем самым она показывает, что не все покорно склонятся и молча примут падение Белой Башни. У пребывания в камере есть своя цель.

Слова, которые про себя повторяла Эгвейн, помогали отгонять страх, зарождавшийся у нее в душе, когда она осознавала, что в узилище ей предстоит провести еще один день. Что бы она делала без ночных снов, помогающих оставаться в здравом рассудке? И снова Эгвейн подумала о бедном Ранде, которого запирали в сундуке. Теперь у них было что-то общее. Нечто помимо проведенных вместе в Двуречье детских лет. Они оба страдали по воле Элайды. И ни одного из них это не сломило.

Делать ей было нечего, кроме как ждать. Около полудня двери откроют и ее вытащат из камеры, чтобы избить. И наказывать ее будет не Сильвиана. Право выпороть Эгвейн рассматривалось как награда – своеобразное возмещение Красным сестрам за то, что они обязаны день напролет сидеть в подземелье и охранять пленницу.

После ежедневного избиения Эгвейн бросят обратно в темницу и дадут миску безвкусной каши. День за днем, все одно и то же. Но она не сломается, особенно когда у нее есть возможность проводить ночи в Тел’аран’риоде. На самом деле, в каком-то смысле это и было ее днями – свободными и деятельными, – а сейчас настала одна из ночей, проходящих в бездействии и тьме. Так говорила себе Эгвейн.

Утренние часы шли, и в конце концов в древнем замке звякнул железный ключ. Открылась дверь, и в проеме показались две стройные Красные сестры. Глаза Эгвейн, непривычные к свету, не различили лиц, а видели только силуэты. Несмотря на то что девушка никогда не оказывала сопротивления, Красные грубо схватили ее за руки, выволокли наружу и бросили наземь. Эгвейн услышала тихий шлепок, когда одна из сестер в предвкушении экзекуции ударила себя ремнем по ладони. Девушка приготовилась к очередной порке. Они услышат, как она смеется, так же как и каждый день до этого.

– Постойте, – раздался чей-то голос.

Руки, прижимавшие Эгвейн к полу, чуть ослабили нажим. Эгвейн, щека которой оказалась прижата к холодным плиткам пола, нахмурилась. Голос принадлежал… Кэтрин.

Сестры, державшие Эгвейн, медленно ослабили свою хватку и подняли узницу на ноги. Моргая от яркого света ламп, Эгвейн разглядела Кэтрин – та, скрестив руки на груди, стояла в коридоре неподалеку.

– Ее нужно отпустить. – Голос Красной звучал до странности самодовольно.

– Что? – спросила одна из охранявших Эгвейн Красных сестер. Глаза узницы наконец-то привыкли к свету, и она увидела, что это была долговязая Барасин.

– Амерлин поняла, что карает не того человека, – сказала Кэтрин. – Вина лежит не столько на этой… никчемной послушнице, но на том, кто за ней стоит и ею манипулирует.

Эгвейн уставилась на Кэтрин. А потом все стало на свои места.

– Сильвиана, – произнесла она.

– Именно, – подтвердила Кэтрин. – Если послушницы отбиваются от рук, разве не должна вина за их поведение пасть на ту, кто их обучает?

Выходит, Элайда все-таки осознала: ей не доказать, что Эгвейн является приспешницей Темного. Переключить внимание на Сильвиану – ход остроумный: если Элайда понесет наказание за применение Силы при избиении Эгвейн, а Сильвиана будет куда суровее наказана за то, что Эгвейн вышла из повиновения, тогда еще можно будет спасти репутацию Амерлин.

– Полагаю, Амерлин приняла мудрое решение, – продолжала Кэтрин. – Эгвейн, ты теперь… получаешь указания только от наставницы послушниц.

– Но ты же сказала, что Сильвиана не справилась. – Эгвейн была сбита с толку.

– Не от Сильвианы. – Самодовольство Кэтрин, казалось, стало еще больше. – От новой наставницы послушниц.

Эгвейн встретилась взглядом с Красной сестрой.

– Ага, понятно, – промолвила девушка. – И ты считаешь, что преуспеешь там, где не справилась Сильвиана?

– Вот увидишь. – Кэтрин отвернулась и пошла обратно по выложенному плиткой коридору. – Отведите девчонку в ее комнату.

Эгвейн покачала головой. Элайда оказалась сообразительней, чем Эгвейн предполагала. Она поняла, что содержание в темнице не дает результата, и нашла для наказания другого козла отпущения. Но сместить Сильвиану с поста наставницы послушниц? Это удар по всему моральному состоянию самой Белой Башни, ибо многие сестры считали Сильвиану образцовой наставницей послушниц.

Красные сестры без всякого желания повели Эгвейн к помещениям, отведенным для послушниц, которые теперь располагались на двадцать втором уровне. Кажется, они раздосадованы тем, что упустили возможность избить Эгвейн.

Она же не обращала на них внимания. После столь долгого заточения казалось чудом даже просто идти. Это была еще не свобода – какая свобода под конвоем двух охранниц, – но дышалось так вольно! И чувствовала она себя именно как на свободе! О Свет! Эгвейн даже не предполагала, сколько еще дней сумела бы продержаться в той промозглой дыре!

Но она выиграла. Осознание победы только начало приходить к Эгвейн. Она выиграла! Выстояла против худшего наказания, какое смогла придумать Элайда, и вышла победительницей! Амерлин будет наказана Советом Башни, и Эгвейн станет свободна.

Казалось, каждый знакомый коридор сияет праздничным светом, а каждый ее шаг – это победоносный марш тысячного полка на поле боя. Она победила! Война еще не окончена, но эту битву выиграла Эгвейн. Девушка и ее сопровождающие поднялись еще по нескольким лестницам и оказались в более населенной части Башни. Вскоре на пути им встретилась группа послушниц. Увидев Эгвейн, они зашептались, а потом прыснули в разные стороны.