Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 99)
В середине апреля Фрэнк посмотрел черновую версию фильма «Дюна» длительностью три с половиной часа на студии «Юниверсал» в Калифорнии. Закрытый показ проходил в кинозале номер один. Это был фрагмент из полной картины на четыре часа пятьдесят минут, снятой Дэвидом Линчем. Продюсеры настаивали на дополнительных сокращениях, чтобы уложиться в два с небольшим часа. Фрэнк на сокращениях как раз не настаивал и по возвращении домой сказал мне, что доволен постановкой, и что Дэвид Линч создал визуальное пиршество, замечательно передав книгу, даже ярче, чем представлялось во время написания. «Слышу свои диалоги на протяжении всего фильма», – добавил он.
Фрэнк также сказал, что в «Патнэм санс» хотят, чтобы мы совершили совместный тур с романом «Человек двух миров» примерно в конце восемьдесят пятого или начале следующего года, когда выйдет книга.
В конце апреля восемьдесят четвертого года, когда я все еще горевал по маме, мы с отцом пообедали в итальянском ресторане в Сиэтле. Он только вернулся после триумфального книжного тура с «Еретиками Дюны», и я радовался за него. Он упорно трудился, чтобы добиться такого успеха. Мы сидели за маленьким столиком у окна в районе Кэпитол-Хилл. Улица петляла вверх по склону холма, за нашим окном проезжали машины. Лоб Фрэнка, все еще воспаленный и шелушащийся, выглядел хуже, чем раньше, и он сказал, что, похоже, ему придется принимать противовоспалительные препараты еще две недели.
Мы разговаривали о религии и согласились, что ситуация, когда множество религиозных систем утверждают, что у них есть единственный и истинный путь к Богу, лишена здравого смысла. Эта тема затрагивалась в приложении к «Дюне»: Комиссия переводчиков-экуменистов (КПЭ) проводит встречу с представителями основных религий с целью «отнять у спорящих… основное оружие – претензию на обладание единственным и истинным откровением».
У меня в голове крутился сюжет, пока еще безымянный, о чем-то страшном, что религии заставляют людей делать друг с другом якобы во имя Бога. В начале истории Бог объявит о своем местонахождении на планете, находящейся далеко в космосе, и пригласит людей посетить его – с неопределенной целью. Тогда представители конкурирующих религий побегут к Богу, не останавливаясь ни перед чем, в том числе перед убийством, чтобы добраться туда первыми.
«Вот тебе название! – воскликнул отец. – “Гонка за Богом!”»[293]
Он был прав. Это хорошее название. Я добавил его в папку с заметками, над которыми надеялся поработать в ближайшее время. Мы обсудили две другие идеи для сюжета, одну из моих и одну отца, и подумали о совместной работе над ними после завершения «Человека двух миров».
Фрэнк сказал, что впечатлен работой, которую я проделал над нашим совместным романом, особенно эпизодами о планете Дринор и ее обитателях, благодаря воображению которых поддерживалась вся вселенная. Он хотел включить эти отрывки в том виде, в котором я их написал, без изменений.
Отец надолго замолчал, затем прокашлялся. С волнением он сказал мне, что влюбился в представительницу «Патнэмс санс», которую встретил в Лос-Анджелесе во время тура в поддержку «Еретиков Дюны». «Надеюсь, ты не расстроишься из-за этого, – сказал он, – но ей всего двадцать семь». Хотя для своих двадцати семи она уже взрослая, добавил отец. Он имел в виду ее зрелость, а не внешний вид, и не стал называть имени.
Сидя напротив, я заметил, что выражение глаз отца придавало ему вид виноватого ребенка, который с ужасом смотрит на взрослого, боясь предстоящего наказания. Казалось, Фрэнк ждал моей критики.
Отцу исполнилось шестьдесят три года. Он был старше своей избранницы как раз на тридцать шесть лет – настолько, сколько прожил на этом свете я. Меня это, мягко говоря, шокировало.
Пытаясь скрыть свои чувства ради него, я ответил: «На самом деле вы не так уж сильно различаетесь в возрасте, папа. Если принять во внимание факт генетической памяти, о которой ты писал в “Дюне”, тебе пять миллионов и шестьдесят три года, а ей пять миллионов и двадцать семь».
Это чрезвычайно обрадовало Фрэнка, и он просиял. Вскоре я услышал, как эту историю повторили другие члены семьи.
Отец признался, что молодая женщина не отвечает на его ухаживания, хотя, казалось, симпатизирует ему. Он считал, что может потребоваться время, а затем добавил, что в его жизни есть еще две женщины, которые его интересуют, обе они чуть старше сорока. До сих пор я не задумывался о том, что он может жениться снова.
Отец описал необычный случай, произошедший с ним во время его последнего перелета из Лос-Анджелеса в Сиэтл. В самолете он вспоминал молодую представительницу издательства, движения ее рук и то, как она касалась его предплечья. Почему-то отец уверился, что воспринимает эти воспоминания как фрагменты данных из ее мозга, то, что философы-метафизики называют «мелким восприятием». Одновременно он получал сообщения от Беверли, в которых она говорила ему: «Все хорошо. Она та самая. Ты все еще жив, Фрэнк! Живи своей жизнью!»[294]
Пока он говорил, я смотрел в сторону, пытаясь сохранить самообладание. Вскоре я снова взглянул на него и ободряюще улыбнулся. «Тогда все в порядке», – заверил я.
Однако шли дни, и я, как и Джен, начал злиться на отца из-за его любовных увлечений. Мы ничего не говорили ему, но нам казалось, что он недостаточно долго ждал и горевал. Затем мы осознали, что после смерти Беверли Фрэнка Герберта охватило ужасное чувство одиночества. Он потерял спутника, смысл жизни, настоящего лучшего друга. Мы пытались ему сочувствовать, но по многим причинам это не всегда удавалось.
Отец казался ужасно хрупким, беспомощным и одиноким. Уязвимым. Он постоянно звонил мне, и казалось, что ему все время требовалось слышать чей-то голос. Поведение, не свойственное писателю, который стремится запереться в своем кабинете. Однако став писателем, я начал понимать,
Я знал, что Фрэнк зависел от мамы, поэтому ожидал, что он будет очень огорчен ее смертью. Поскольку отец всегда носил с собой оружие, мы беспокоились о самоубийстве, а также о том, что его настигнет серьезная болезнь, вызванная стрессом. Медицинские исследования показывали, что потеря супруга является одной из смых сильных причин стресса.
Но Фрэнк всегда был сильным человеком, и я надеялся, что он справится. Думал, что писательская деятельность поможет ему дожить до глубокой старости, но все сложилось не так, как я ожидал. Казалось, он больше не вкладывает душу в романы.
Хоуи Хансен, придерживающийся точки зрения коренных американцев, позже сказал: «Фрэнк был гением, как и Бев, но она отличалась. Обладала большей силой. После ее смерти от Фрэнка осталась только оболочка».
Временами телефонные звонки отца сводили меня с ума. Он звонил в любое время по пустякам, отвлекая от написания книги, нарушая концентрацию. В его телефоне имелась функция быстрого набора номера, только моего. Сначала мне это льстило, поскольку отец так сильно зависел от меня, но существовала и обратная сторона. Если кто-то из моих домочадцев занимал телефонную линию, а две старшие дочери много разговаривали, отец связывался с оператором и забирал линию через экстренный вызов. (Услуга «Ожидание звонка» в телефонной компании в то время была недоступна.) Ни один из его звонков не являлся экстренным, даже близко. Ему понадобилась бумага из магазина в Сиэтле. Не могли бы мы забрать ее и привезти в Порт-Таунсенд? Или, спрашивал, видели ли мы выступление определенного политика по телевизору? Утверждал, что этот парень опасен, не стоит и думать о том, чтобы голосовать за него в ноябре.
У отца, человека изобретательного, выработалась привычка звонить мне в половине шестого утра, когда он знал, что на линии никого нет. Однажды утром Джен взяла трубку, а затем разбудила меня. Я, спотыкаясь, спустился вниз в халате, полусонный.
«Привет», – сказал я.
Меня приветствовал гудок. Когда я, наконец, дозвонился до Фрэнка сорок пять минут спустя, он сказал, что повесил трубку, чтобы ответить на звонок от репортера с Восточного побережья, который хотел взять у него интервью.
Когда я спросил отца, по какому поводу он звонил, тот перешел к сюжету «Человека двух миров» и поинтересовался моим мнением. Я не понимал, почему этот разговор не мог состояться в более приемлемое время, но поделился с Фрэнком мыслями по поводу сюжета, не упомянув некоторые подробности. После этого я вернулся в постель, но заснуть больше не смог. Весь день я чувствовал себя слишком уставшим, чтобы писать, и мог только копаться в делах в страховом агентстве.
Поскольку за целый год отец прислал мне очень мало материала, я предполагал, что ему не хватало времени на нашу книгу. Вероятно, он рано просыпался, чтобы поработать над «Человеком двух миров», отвлекался на что-то и не мог продолжить. В какой-то момент Фрэнк сказал, что, возможно, мне придется писать книгу сольно, а он добавит «финальные штрихи».