Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 97)
Пенни, отец и я каждый день совершали прогулки. Мы договорились собраться в Кавалоа в феврале тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, чтобы провести церемонию прощания с мамой. Предполагалось, что я отправлюсь на корабле, а остальные воспользуются самолетом. Фрэнк хотел удостовериться, что я смогу приехать, поскольку это одно из особых пожеланий Беверли.
Лицо отца, особенно лоб, покрылось пятнами и шелушилось, что, по его словам, оказалось последствием приема лекарств, которые доктор прописал ему от солнечных ожогов на Гавайях. Анализы не выявили у него меланомы, но это постоянно вызывало беспокойство, так как у него была светлая кожа и ему следовало тщательно следить за ее состоянием. «Это лучше, чем рак кожи», – заметил отец.
Фрэнк Герберт снова начал работу над «Капитулом Дюны» и надеялся завершить роман к середине марта. Отец сказал, что работа дается ему нелегко, он словно борется со встречным ветром, но старается изо всех сил. В конце каждого рабочего дня Фрэнк распечатывал копию написанного. Принтер издавал трескучие звуки.
В пятницу утром я нашел очередное послание мамы в верхнем ящике ее стола, где она вела бухгалтерию. Послание, оставленное на спичечном коробке из китайского ресторана, гласило: «Долгих тебе лет жизни».
Я показал его отцу. Он нежно улыбнулся и без колебаний сказал: «Она оставила его для тебя, Брайан».
Я понимал, что Фрэнк прав, и вспомнил о многих мелочах: словах, сказанных мамой в последние месяцы жизни, ее интонациях, жестах. То, как она поворачивала голову, смотрела на меня и улыбалась. Все они оказались подсказками к разгадке головоломки, оставленной Беверли. Как выяснилось, она тщательно разрабатывала свой план, словно писатель детективных романов, внимательно развивающий сюжет. Бескорыстный план.
Оказалось непросто работать в кабинете мамы, постоянно замечать ее почерк, мысли, пожелания. Особенно тяжело было находить старые записи, тщательно организованные с дотошностью и любовью, в отличие от недавних записей, находящихся в беспорядке. Беверли не жаловалась на загруженность, не хотела бросать работу.
Фрэнк оставался очень заботлив в моменты величайшей скорби. Когда Джен приехала с Брюсом, отец подарил ей книгу о Моне, которую мама заказала перед смертью. Для Брюса, Пенни и меня он попросил сделать три экземпляра его с мамой цветной фотографии из журнала «Омни» и вставил их в рамки. На ней родители выглядели очень счастливыми: Фрэнк с окладистой бородой и Беверли, прижавшаяся носом к его шее.
Он также подарил каждому из нас заметку на тысячу сто слов об их совместной жизни, написанную им в Кавалоа на следующий день после смерти мамы[289]. Она несла тот же посыл, что и стихотворение «Бев». В соответствии с тем, как отец писал большую часть прозы, «Посвящение маме» в некотором смысле является расширенной версией оригинального стихотворения.
Два отрывка в посвящении, в частности, рассказывают о том, что отец сделал для мамы, а также их значение друг для друга:
«…В свои последние дни Беверли не хотела, чтобы кто-то, кроме меня, прикасался к ней. Но наша супружеская жизнь породила очень прочные узы любви и доверия, и она часто говорила, что моя помощь ощущается так, словно она делает все сама. Несмотря на то, что мне приходилось обеспечивать ей самый тщательный уход, тот, который требуется младенцам, она не чувствовала себя оскорбленной или что ее достоинство ущемлялось. Когда я брал ее на руки, чтобы устроить поудобнее или искупать, руки Бев всегда обнимали меня за плечи, а ее лицо, как это часто бывало, пряталось в ложбинке у меня на шее.
…Стоит ли удивляться, что, оглядываясь на годы, проведенные вместе, я испытываю счастье, которое невозможно описать словами? Стоит ли удивляться, что я не желаю и не хочу забыть хоть одно мгновение? Большинство других людей лишь поверхностно касались ее жизни. Я делился с ней самым сокровенным, и все, что она делала, придавало мне сил. Не смог бы сделать то, чего требовала от меня необходимость в последние десять лет жизни Беверли, поддерживая ее, если бы она не отдавала всю себя в предыдущие годы, ничего не утаивая. Считаю это своей огромной удачей и самой чудесной привилегией».
Я провел весь воскресный день, работая со счетами в кабинете мамы. Поздно вечером, когда Фрэнк уже лег спать, я вышел и сказал Брюсу, Пенни и Джен, что подготовка налоговой декларации и огромное количество бумажной работы, оставшейся после смерти мамы, подавляют. Мне представлялась грядущая непосильная нагрузка в дополнение к текущим обязанностям страхового агента, писателя, мужа и отца. Я мог бы вести за Фрэнка дела и выписывать чеки, но становилось очевидно, что ему требуется бухгалтер в Порт-Таунсенде. Мы договорились поговорить утром.
В ту ночь я плохо спал. В какой-то момент, около половины шестого утра, совершенно измученный и почти забывший, как сильно отец нуждается в моей помощи, я чуть не сел в машину, чтобы уехать домой. Джен остановила меня. Позже мы обсудили ситуацию с Фрэнком, и он согласился нанять бухгалтера, чтобы тот помогал мне.
Однажды, работая в кабинете на чердаке, отец услышал, как я спускаюсь по лестнице, и подошел ко мне. «Мне послышались шаги внизу», – сказал он с улыбкой.
Чтобы проводить больше времени вместе, мы с отцом отправились в магазин велосипедов в Сиэтле, каждый из нас купил новый горный велосипед с толстыми шинами. Отец взял себе серебристый пятнадцатискоростной, оснащенный всеми приспособлениями, какие только нашлись в магазине. Я выбрал ярко-красный, более практичный, с двенадцатью скоростями. Мы опробовали их в солнечный день в Порт-Таунсенде в конце февраля.
Мы катались по Норт-Бич, в шести с половиной милях от дома, по холмистым дорогам. Фрэнк поднимался на некоторые холмы пешком, иногда мне приходилось ждать его на вершине. На первом спуске отец рванул с места как камикадзе, на такой скорости, что я остался далеко позади и забеспокоился за его безопасность. Фрэнк вообще не нажимал на тормоза и заметил, что, кажется, разогнался до сорока миль в час. Мне показалось, что намного больше. Возможно, он показывал мне, что у старика все еще остались силы. Но еще больше в этом просматривалась его склонность к риску, юношеский энтузиазм по отношению к жизни.
Перед возвращением в Калифорнию Пенни попросила нескольких друзей Фрэнка проводить с ним больше времени после нашего отъезда. Она беспокоилась о том, как отец будет себя чувствовать, впервые оставаясь один в доме.
Я был с отцом до двадцать седьмого февраля, и, когда я загружал багаж в машину, Фрэнк поблагодарил меня за помощь. Он положил правую руку на открытую дверцу, и я коснулся его руки. Затем, когда он высвободил руку и протянул ее для пожатия, мы не смогли скоординировать свои действия и совершали неуклюжие, нелепые движения, пока, наконец, не пожали руки на манер современных школьников… что-то вроде случайного касания рук.
Во время моего пребывания отец подарил мне небольшой портфель, который я открыл на пароме, переправляясь с острова Бейнбридж в Сиэтл. Внутри я нашел записку, написанную почерком отца и, вероятно, забытую там. Это была последняя строфа из «Пробуждения», стихотворения Теодора Ретке, поэта, которым отец больше всего восхищался. Последние строки гласили:
«Проснувшись в сон, я мыслил в этом сне.
Учусь в пути, и цель понятна мне».
На другой стороне листа отец написал последнюю строчку из другого стихотворения Ретке («Четыре отрывка для сэра Джона Дэвиса»[290]), которое он более подробно цитировал в «Еретиках Дюны». Я знал, что эта последняя строка являлась одной из его самых любимых:
«Слово – основа мира и света».
Глава 40
Живи своей жизнью!
Проявляя любовь и заботу, отец выполнил каждое пожелание мамы. При этом он часто повторял, словно она была еще жива: «Бев – белая ведьма. У меня будут большие неприятности, если я не сдержу обещания».
Он дал совет всем нам, попросив доверять нашим инстинктам, предчувствиям. «Если вы чувствуете тошноту из-за чего-то, – сказал он, – ваше тело говорит с вами. Прислушайтесь». Совет перекликался с его произведениями, походил на внутреннее осознание Бинэ Гессерит в «Дюне» и на высказывания Лето Второго в «Детях Дюны»: «Вы чувствовали мысли в своей голове; ваши потомки будут чувствовать мысли в своих желудках» и «Пришло время людям снова научиться жить инстинктами».
У отца сложились особые отношения с Джули, которой в апреле тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года исполнилось шестнадцать. Он взял ее с собой на съезд Американской ассоциации книготорговцев в Вашингтоне, округ Колумбия, где она очень обрадовалась встрече с членами ассоциации Ракель Уэлч и мистером Т. Она также наблюдала, как отец произносил речь на большом банкете за завтраком. Когда Джули вернулась с Восточного побережья, она рассказала, что нью-йоркские издатели называли дедушку «Большим Рагу».
Фрэнк Герберт проводил много времени с другими внучками, в том числе с двенадцатилетней Ким, критикуя рассказы, которые она в школе написала на текстовом редакторе. Марго в возрасте двух лет оказалась слишком мала для задушевных бесед, но у них с дедушкой сложилась настоящая дружба. Сначала он попросил называть его Панона, о чем мама попросила Джулию и Ким в тысяча девятьсот семидесятых годах. Точно так же, как имя не прижилось при предыдущей попытке, вторая вновь провалилась, так как Марго неправильно поняла Фрэнка и назвала бананом.