Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 95)
Когда мама проснулась на следующее утро, она сказала отцу каким-то отстраненным голосом: «Ты влюбишься в женщину помоложе».
«О нет, – настаивал он, – этого никогда не случится». И, кроме того, добавил, что не хочет, чтобы мама говорила так, словно ее не будет рядом.
Пятого февраля Фрэнк позвонил и сообщил, что маме внезапно стало хуже. Врач давал максимум три дня. Сказал, что сейчас уже ничего нельзя сделать. Голос отца дрогнул, и несколько мгновений он не мог говорить.
«Прости, что сорвался», – наконец сказал он.
Я словно оцепенел. «Тебе не нужно извиняться, папа. Я тебя люблю. И маму тоже, передай ей».
Отец упомянул необычный инцидент, произошедший за несколько дней до этого, когда мама внезапно села в постели и сказала: «Я только что видела Федерико (Де Лаурентиса, сына продюсера фильма “Дюна”). Он разговаривал со мной». Она особенно любила юного Федерико, который погиб несколькими годами ранее в авиакатастрофе на Аляске. По словам отца, это в порядке вещей, когда умирающие видят тех, кого уже нет в живых.
Я также поговорил с Пенни, которая все еще находилась с родителями. Она плакала.
В течение нескольких часов после разговора с отцом и сестрой я вновь боролся со страхом перед полетами. В тот вечер я во второй раз забронировал билет на самолет на Гавайи, вылет которого назначался на вечер шестого числа. И снова не сказал отцу, что прилечу. События разворачивались передо мной словно в тумане. Я отправлюсь в аэропорт и сяду в самолет, совершенно трезвый. Опьянение только усугубит ситуацию, усилит мой страх, думал я. Если повезет, доберусь до Гавайев, позвоню родителям и удивлю их. Затея не имела особого смысла и была совершенно непродуманной.
Но Джен рассказала Фрэнку о моих планах, и он попросил меня не приезжать, поскольку я ничего не могу изменить и, кроме того, мама оставалась непреклонна в своем нежелании устраивать прощальную сцену на смертном одре. Фрэнк сказал, что прочитал маме письмо от ее подруги, но она с трудом сосредотачивалась на словах, улавливая только отдельные обрывки. Мама передала отцу список дел, которые ему следует выполнить после ее смерти, и заставила пообещать, что он сделает это. Фрэнк сказал, что список длинный и касается всех членов семьи.
Я поговорил с Брюсом, который сказал, что отец (в соответствии с пожеланиями мамы) посоветовал ему не спешить на Гавайи на большую прощальную сцену. Мама не хотела драмы. Она желала покоя.
Я пытался уснуть в ту ночь, но не смог. Встал и попробовал написать что-нибудь, затем почитать, после переключился на фильм по телевизору. Не мог заставить себя остаться в постели. В конце концов я задремал на диване в гостиной, держа в руках письмо, которое мама написала мне.
Утром седьмого февраля я позвонил отцу пораньше, опасаясь того, что могу услышать. Мама впала в кому, и ожидалось, что она не переживет эту ночь. Фрэнк сказал, что ее последнее желание – быть кремированной, а прах развеять на земле, которую она любила, в Кавалоа. Он добавил, что вернется в Сиэтл, когда все закончится. И упомянул об одном из пунктов длинного списка мамы.
«Беверли заставила меня пообещать, что я закончу “Капитул Дюны” и отправлю его в Нью-Йорк, но я не могу работать здесь». Отец сказал, что работа завершена чуть больше чем наполовину, он прочитал многие отрывки маме, выслушав комментарии и предложения.
Срывающимся голосом я спросил, сможет ли мама вдруг выкарабкаться, но отец ответил – нет. У меня не осталось сил держаться. Что-то внутри рухнуло, и я больше не мог говорить. Поскольку мама находилась в коме, она не собиралась снова бороться, как делала множество раз до этого. Ее время подходило к концу. Я пошел в гостиную и, обняв Марго, заплакал. Попросил Джули и Ким помолиться за Нанну.
Я пока не посвящал их ни в какие подробности, полагая, что дочери еще слишком малы, чтобы осознать масштаб происходящего.
Ранним вечером позвонил отец. Моя мама, Беверли Энн Герберт, скончалась в семнадцать часов пять минут по местному времени в возрасте пятидесяти семи лет, отец держал ее за руку. Доктор Милтон Хауэлл присутствовал при этом и произнес, когда ее не стало: «Она ушла с достоинством».
Отец сказал, что после утреннего звонка он взял маму за руку и передал ей, что я люблю ее. Она находилась в коме, но он сказал: «Если ты меня слышишь, дорогая, кивни».
Она кивнула.
Я почувствовал лишь легкое облегчение, когда Фрэнк заверил меня, что в последние минуты она не испытывала боли.
Ее прах пока не собирались развеивать, поскольку мама пожелала, чтобы церемония состоялась в будущем, в Кавалоа, в присутствии всей семьи.
После звонка я рассказал об этом девочкам, и мы заплакали.
Позже я узнал, что в последние дни мама говорила: «Я хотела бы, чтобы Брайан находился рядом». Трагично, что меня там не было, и думаю, что буду вечно страдать из-за этого. Какой удивительной женщиной была мама! Ужасная потеря для меня и для всех, кто ее знал и любил. У нее было отважное, сильное сердце.
Я вспомнил, как два десятилетия назад, когда мы жили в Сан-Франциско, до феноменального успеха «Дюны», мама предсказывала, что умрет в далекой стране.
В журнале «Ритейл эд вик»[286] вышла статья о смерти мамы, в которой рассказывалось о ее карьере в сфере розничной рекламы, а доктор Хауэлл охарактеризовал ее как женщину с благородной душой.
Отец написал трогательное стихотворение об их совместной жизни, которое озаглавил с той простой элегантностью, которая олицетворяла маму: «Бев». В нем повествовалось об их медовом месяце на вершине горы и небольших подробностях совместной жизни, продолжавшейся почти тридцать восемь лет. Говоря о причине возникновения рака легких, он написал: «Дым забирает твою жизнь».
В заключительных строках стихотворения отец описал их последние минуты вместе, когда он держал ее за руку.
Глава 39
План раскрыт
В субботу, одиннадцатого февраля тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года, я отправился на утреннюю пробежку, поднявшись от дома на холм к вершине Мерсер-Айленда. Дул сильный ветер и шел дождь, но лес на вершине холма давал некоторое укрытие.
В тот день Джен, Ким и я встретили отца и Пенни в аэропорту «Боинг-Филд», Сиэтл. Они прилетели на длинном элегантном израильском частном самолете «Вествинд», стоимость аренды которого, по словам отца, составила двадцать тысяч долларов[287]. Ему было невыносимо возвращаться с Гавайев коммерческим рейсом в компании веселых, разговорчивых пассажиров. (Другим вариантом, который он рассматривал, но отверг, – забронировать весь салон первого класса на коммерческом авиалайнере.) Джен показалось, что отец более худой, чем всего несколько недель назад, а Фрэнк рассказал, что за короткое время потерял почти девять килограмм.
Его лицо раскраснелось, особенно лоб, – часто это признак повышенного давления, но сейчас это было лишь последствием воздействия яркого гавайского солнца. Глаза, полные боли, ввалились. Отец выглядел опустошенным, словно его сердце пронзили стрелой. Ничто в жизни никогда не ранило его так сильно.
Мы ехали на двух машинах, так как отец привез более двухсот килограмм багажа, папки и другие вещи, которые требовались ему в Порт-Таунсенде. Я договорился сопровождать Фрэнка и Пенни до дома, взяв две недели отпуска, чтобы помочь им. Джен не смогла взять отпуск в университете. Мы загрузили багаж в автомобили и отправились в Порт-Таунсенд.
Поужинали в ресторане «Лидо» в Порт-Таунсенде, где подавали вкусные блюда мексиканской кухни. Фрэнк немного рассказал о маме и, прежде чем замолчать, добавил: «Бев была особенной». Он имел в виду ее сверхъестественные и духовные свойства, включая способность заглядывать в будущее.
За ужином отец пил пиво «Карта Бланка» и, допивая, сказал, что мама хотела, чтобы после ее ухода мы позаботились о многих вещах. Его взгляд был отстраненным, будто Фрэнк все еще представлял себя в Кавалоа вместе с ней. Наконец, он заключил: «У меня остались невыполненные обещания, которые я дал и теперь должен сдержать». Мама распланировала для него весь тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год и последующие годы, составив списки дел, которыми ему следует заняться, чтобы он справился с потерей.
Первая просьба Беверли: она не хотела, чтобы кто-нибудь из нас плакал по ней, хотя мама, вероятно, понимала, что этого не избежать. Желание показалось мне невообразимым. У нас не хватило твердости выполнить его. Как написал Фрэнк Герберт в своем посвящении маме в «Капитуле Дюны»: «Она считала слезы частью нашего животного происхождения. Собака воет, когда теряет своего хозяина».