Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 94)
Мама обладала бойцовскими качествами отца и его решительностью, а Фрэнк – ее. Они часто говорили, что являются «одним целым» – двумя частями одного организма. Временами Фрэнк пытался осмыслить состояние мамы, и это давалось ему нелегко, поскольку приходилось сталкиваться с суровыми медицинскими фактами. Он проявлял небывалый оптимизм, когда давал волю своему сердцу, верил, что она выкарабкается, и убеждал себя, что так и будет.
Я уверен, что он убедил в этом и ее.
Любопытно, что, хотя Фрэнк, как и Беверли, никогда не принимал никакой официальной религии, в основе своей он оказался верующим человеком, и это делало его добрым, искренним и сильным. Вера дала ему возможность писать книги, которые вдохновили миллионы читателей. Позволила, наконец, стать для меня отцом.
В течение десяти лет, пока хрупкий человеческий организм, известный как Беверли Герберт, боролся за жизнь – сначала с раком, а затем с болезнью сердца, вызванной лучевой терапией, – все мы скорбели о ней. В любой момент ожидали худшего, но надеялись на лучшее.
Джен, вернувшись из Кавалоа, не смогла рассказать мне обо всех переживаниях. Не показала мне записи, сделанные на пляже, и не посвятила во все детали, например в то, какое количество кислорода приходилось давать маме, чтобы она пережила ночь. Джен выглядела оцепеневшей и подавленной, какой я никогда ее не видел, и просто сказала: «Твоя мама умирает».
Я не мог в это поверить, не хотел слушать и говорить об этом. Не стал задавал уточняющих вопросов, которые, как показало время, следовало задать. Во мне поселилось ужасное, зловещее предчувствие. Я заболел тяжелой формой гриппа и боролся с ней несколько недель, после чего чувствовал себя уставшим и сильно подавленным.
Впервые в своей жизни я позвонил в аэропорт и забронировал билет на самолет до Гавайев.
Затем я перечитал недавнее письмо отца, в котором он сообщал, что маме стало немного лучше, и обманул себя. Бассейн был почти готов, и скоро мама возобновит плавание, будет выполнять программу упражнений, которая так хорошо помогала в прошлом. Ужасный страх перед полетами вернулся и захлестнул меня с головой. В конце концов я не смог решиться на перелет и отменил его, даже не сказав родителям, что бронировал билет.
Пуансеттии, которые мама посадила на склоне холма, не прижились.
Глава 38
Грандиозная женщина
В начале тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года Джен возобновила занятия по дизайну интерьеров, и летом у нее появилась возможность попасть на дополнительные курсы в парижском университете Сорбонна. Мы обсуждали поездку, но колебались из-за высокой стоимости, включая проживание в пансионе в Париже, недалеко от Люксембургского дворца. Также возникла проблема присмотра за детьми. Пятнадцатилетняя Джули плюс Марго, совсем юная малышка.
Поэтому Джен позвонила Беверли и рассказала ей о сложившейся ситуации, выразив беспокойство по поводу того, что ей придется оставить маленькую Марго и ее сестер на мое попечение на целое лето.
«Боже мой, Джен! – воскликнула мама. – Такая возможность выпадает не каждый день! – И, сославшись на ее родословную, она добавила: – Ты француженка, не так ли? Ты должна поехать!»
У Джен появилось чувство, что она разочарует маму, если не поедет, и кроме того, мама была права. Вряд ли такая возможность вновь представится в ближайшее время. Мы еще раз все обсудили, приняли решение и забронировали билет на конец мая.
Двадцать пятого января тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года я написал маме письмо в привычном легком стиле, но на полном серьезе добавив: «Усердно работаю над набросками научно-фантастического романа, который хочу представить отцу для возможного сотрудничества. Рабочее название: “Человек из двух миров”».
Я поговорил с ней пару дней спустя, и она сказала, что отец оставил ей самую милую, самую интригующую записку. В ней говорилось: «Не существует ничего реального или нереального, есть только то, что мы создаем вместе».
Я нашел похожую запись в «Капитуле Дюны», всего лишь один из многих отрывков, указывающих на то, что Фрэнк думал о маме, когда писал книгу:
«Я стою в священном человеческом присутствии. Как я стою сейчас, так и вы встанете когда-нибудь. Молюсь вашему присутствию, чтобы это случилось. Пусть будущее остается неопределенным, ибо оно основа для воплощения наших желаний. Таким образом жизнь человека приходит в свое истинно-чистое состояние. Мы владеем не более чем этим моментом, где отдаем себя священному присутствию, которое разделяем и создаем»[284].
Однажды утром мама проснулась очень рано и села в постели. Длинные вертикальные жалюзи на окнах были открыты, и она смотрела сквозь них на золотистый восход солнца. Еще один прекрасный день в раю, но мама чувствовала, что ее жизнь подходит к концу. Она услышала, как отец прошел мимо двери, и окликнула его.
«Доброе утро, дорогая, – сказал он в ответ, затем прижался бородатым лицом к ее щеке и поцеловал. – Не хочешь перекусить?»
«Может, позже. Просто хочу посидеть здесь немного. Посмотри на этот великолепный восход!»
Фрэнк ощутил прилив надежды, потому что мама улыбалась, а ее голос звучал уверенно. Беверли Герберт смотрела на водную гладь, словно загипнотизированная.
«Позвони, если я тебе понадоблюсь», – сказал отец и вернулся к работе над книгой, которую Беверли назвала «Капитул Дюны».
Тридцатого января позвонил отец и поговорил с Джен в мое отсутствие. Он плакал, сообщил, что мама отказывается от еды. «Она хочет умереть, – сказал Фрэнк. – Уходит из жизни». Пенни находилась с ним, помогала. Отец вызвал кардиолога из Гонолулу.
Меня не было дома, когда он позвонил, потому что я потерял бумажник, чего ранее никогда не случалось, и искал его в лесу, где собирал хворост для растопки. Я вернулся ни с чем, и Джен рассказала мне о звонке.
Каким-то образом мне казалось, что я, находясь далеко за океаном, как и прежде, чувствую страдания мамы, посылающие разрозненные сигналы в мой мозг, оставляя меня в ошеломляющей растерянности.
Я позвонил отцу, его голос звучал мрачно. Он сказал, что мама отказалась ехать в больницу, где ее могли бы подключить к аппарату жизнеобеспечения. «Она не хочет умирать в больнице», – объяснил он. В разговоре возникали долгие периоды молчания и обрывки фраз, когда отец не мог закончить. Я сказал ему, что люблю его.
Он отменил запланированный книжный тур.
На следующий день я позвонил снова. Фрэнк сказал, что специалист выписал маме лекарство, которое помогло, и она снова начала есть. Отец планировал нанять частный самолет с медицинским оборудованием, чтобы привезти Беверли обратно в Сиэтл в марте или апреле, то есть через два или три месяца. И я подумал, что опасность миновала.
Фрэнк сказал, что все в порядке, ситуация под контролем.
В тот вечер я написала письмо своим родителям:
Третьего февраля я поговорил с отцом, он сказал, что маме стало немного лучше. Мы обсуждали «Человека из двух миров» («A Man of Two Worlds») и определенно приближались к совместной работе над книгой. Отец предложил название «Человек двух миров» («Man of Two Worlds»), которое, по его мнению, звучит более убедительно, и я согласился. Газетный элемент в истории будет касаться высокотехнологичной коммуникационной империи с сильным главным героем. Фрэнк поговорил со своим литературным агентом, который посчитал, что мы можем получить большой аванс за книгу. Мы решили отправить ему синопсис предполагаемого романа, возможно, на двух страницах.