Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 93)
«Да, именно так, – поддерживала мама. – Ты очень талантлива».
Дома Беверли показала Джен несколько набросков и картин, которые сделала, когда они только переехали в Кавалоа и все прелести тропических пейзажей были для нее в новинку. Одна картина изображала дом и сад – светлая композиция, полная ярких цветов. Другая – цветок в горшке на черном фоне.
Мама подарила Джен набор японских акварельных красок в маленьких фарфоровых блюдечках. Однажды, пока Беверли дремала, Джен вышла на террасу к лестнице, которая вела в домик смотрителя, и нарисовала изящный коралловый гибискус и пурпурную альпинию, которую еще называют «Страусиное перо». Глядя в сторону главного дома, она видела проблески воды, но большая часть вида скрывалась позади него.
Мама проснулась и увидела Джен. Медленно, с трудом она выбралась наружу и подошла к ней, чтобы полюбоваться работой.
Джен поставила для нее стул и побежала в дом за любимой шерстяной шалью мамы, чтобы накинуть ей на плечи. В одном из разговоров мама сказала Джен, что жалеет, что не проводила больше времени с внучками, но если она будет держаться на расстоянии, то им не будет так больно, когда она уйдет. Джен подозревала об этом. С грустью она подумала о том, как сильно Ким похожа на бабушку в подростковом возрасте, с детской полнотой, которая вскоре растает, обнажая скрывающуюся за ней красоту. Их объединял интерес к астрологии, шитью и вязанию и много других общих черт характера, особенно в том, что касалось тонких хитрых способов получения желаемого.
Тем не менее Джен надеялась на будущую близость между Бев и девочками и не могла смириться с тем, что мама умирает.
Фрэнк тоже проводил время с Джен. Он чередовал депрессивные периоды с оптимистичными, отказываясь верить, что его жена, с которой он прожил почти четыре десятилетия, может не выжить. С гордостью показал Джен свою компьютерную систему. Из-за непрерывных обязанностей по уходу за мамой и попыток уложиться в срок написания книги он перестал следить за внешностью. Поэтому попросил Джен привести его в порядок и подстричь бороду.
Подстригая ему волосы, Джен заметила большую родинку на спине отца и сказала: «Фрэнк, кажется, с подобным следует обратиться к врачу».
«Я займусь этим, – заверил отец, – когда вернусь на материк».
Во время визита Джен бассейн наконец-то достроили и наполнили водой. Система солнечного обогрева еще не функционировала, поэтому вода оказалась слишком холодной для мамы. Однако Фрэнк и Джен плавали. Бассейн был большим и красивым, спуск к нему располагался прямо возле входа в главную спальню. Его окружали частично законченные веранды из красного дерева, и на одной из них, сидя в кресле в тени итальянского зонта, Джен часто любовалась волшебным мерцающим морем.
Чтобы оплатить оставшееся строительство, Фрэнк взял крупный кредит в банке. «Скоро придут гонорары от фильма», – объяснил он Джен. Затем отец попросил у нее совета по дизайну интерьеров, чтобы украсить главный дом и гостевое крыло.
В половине четвертого утра Джен проснулась от шума. Лежа на футоне на втором этаже, она услышала, как кто-то ходит по комнате, затем открылась и закрылась раздвижная дверь. Джен поднялась в кабинет отца и через открытое окно в крыше услышала всплеск – кто-то плавал в бассейне. Это был отец, который, проснувшись, окунулся, прежде чем отправиться работать в кабинет. Так выглядел его распорядок дня: отец вставал очень рано, чтобы провести драгоценное время за работой в одиночестве, пока мама спит. После плавания он выжал свежий апельсиновый сок и приготовил себе легкий завтрак.
Джен заметила, что отец принимает таблетки «Ноу-Доз»[283], чтобы не заснуть… С их помощью он справлялся с сильной усталостью и пытался не сорвать сроки написания книги.
Временами Джен хотелось побыть одной. Почувствовав это, мама велела ей взять автомобиль и отправиться на близлежащий пляж Хамоа, принадлежащий отелю «Хана Мауи». Благодаря взносам, которые они платили, родители имели право пользоваться зоной отдыха с белым песком, которую Фрэнк называл самым красивым на свете участком пляжа.
Джен села на один из шезлонгов, предоставленных отелем, и плакала по Беверли, едва замечая сидевшую рядом знаменитую актрису Джули Ньюмар. К Джен подошел мужчина лет сорока и представился как Смитти. Дружелюбный и полный сострадания, сказал, что он проповедник и живет в пещере неподалеку. На нем были боксерские шорты и выцветшая гавайская рубашка.
Джен рассказала ему о моей матери.
«Давайте помолимся за нее», – предложил Смитти.
Долгие минуты они молились вместе, молча.
Позже Джен узнала, что мужчина являлся довольно популярной личностью в тех краях, известной как «Заново рожденный Смитти», человек, который спас многих пловцов от опасного прибоя и подводного течения недалеко от берега. Вскоре после этого Смитти трагически погиб, на него обрушились стены пещеры, в которой он жил. Один из многих людей, живших за счет земли в окрестностях, в хижинах или пещерах, занимавшихся рыбной ловлей и сбором фруктов в джунглях. Никто не голодал, даже те, кто не ловил рыбу, благодаря изобилию бананов, папайи, гуавы, хлебного дерева и других фруктов, которые легко росли в этом климате.
Возвращаясь домой с пляжа Хамоа, Джен опоздала, потеряв счет времени.
«Где, черт возьми, ты была? – вопрошал отец. – Я уже собирался звонить в полицию! Мои люди разъезжали по округе, разыскивая тебя!»
Она извинилась за причиненное беспокойство и поспешила приготовить ужин. Позже, во время одного из визитов на пляж Хамоа, Джен сделала следующие записи:
«Когда я думаю о Бев и о том, что она, вероятно, чувствует, мне становится больно за нее. Она всегда выглядела такой сильной, но сейчас, я думаю, она оказалась бы рада умереть от всей той боли и горя, которые ей пришлось пережить. Я буду очень сильно скучать по ней и надеюсь, что она будет держаться ради всех нас. Сегодня мне так грустно за всех, кто ее любит. Я хочу покинуть это прекрасное место только потому, что не могу видеть, как ей больно, и я скучаю по девочкам и Брайану…»
Вскоре после этого Джен спросила отца, можно ли ей уехать на несколько дней раньше, чтобы вернуться к Марго, которой было всего два года, и заняться другими делами. Она ничего не сказала об истинной причине отъезда. Если отец и почувствовал что-то, то никак не прокомментировал, хотя его глаза наполнились болью. Джен также знала, что моя сестра, Пенни, скоро приедет, чтобы помочь. Брюс хотел приехать позже, но Фрэнк медлил с выбором удобного времени.
Пару дней спустя, когда настало время уезжать, Джен попрощалась с мамой, которая оказалась настолько слаба и утомлена, что не сумела подняться с серого раскладного дивана. На маме была яркая шаль от «Миссони» и любимое красное хлопковое платье муу-муу с розовыми и белыми цветами. Тем утром Джен погладила для нее платье.
«Спасибо, дорогая. – На лице Беверли застыла маска печали и боли. – Ты нам очень помогла».
Джен наклонилась, поцеловала хрупкую женщину в щеку и обняла. Затем быстро повернулась, чтобы уйти, потому что не хотела, чтобы мама увидела ее слезы. Стоя у главного входа, Джен оглянулась на женщину, которая стала для нее матерью. Ее охватил нарастающий страх, ужас от того, что это последний раз, когда она видит Беверли, и по лицу мамы Джен поняла, что та тоже чувствует это.
Расставание словно проходило в замедленной съемке, ужасное тянущее ощущение. Джен не хотела уходить, стремилась еще немного посмотреть на Бев, побыть с ней еще несколько мгновений.
По дороге в аэропорт Ханы Фрэнк сказал: «Ты поняла, что она умирает».
Джен не смогла ответить. Вот почему она хотела уехать. Не чувствовала в себе той силы, которую видела в ней мама, и разрывалась между желанием помочь и страхом неминуемой смерти.
Отец тоже разрывался, но по-другому.
В один момент он сознавал, что мама может умереть, в следующий – уже нет. Всякий раз, когда его настигала страшная реальность ее хрупкости, Фрэнк пытался преодолеть ее своей мощной силой оптимизма – знанием того, на что способен человеческий дух, особенно дух Беверли. Она пережила столько близких к смерти ситуаций, и многим из нас казалось, что она продолжит побеждать страшную болезнь, поразившую ее тело. Как и отец, мы всегда держались за надежду.
Его оптимизм был заразителен, и я цеплялся за нить надежды, которую он плел, не осознавая, насколько тонкой она стала. Или насколько хрупким являлся отец. Конечно, я плел и свои нити, собственные иллюзии.
Вскоре я получил письмо от отца на его фирменном бланке из Кавалоа: