Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 77)

Маме предстояло придерживаться нового режима дня. Помимо бессолевой диеты и контроля за водным балансом до конца жизни ей необходимо отдыхать по часу после каждых двух-трех часов активности. Также нужно было взвешиваться по несколько раз в день, и, если появлялся лишний килограмм, его требовалось сбросить в течение суток.

Я спросил, сколько лет ей осталось жить, и отец ответил, что врачи не дают точных прогнозов. «Она может прожить пять или десять лет, а может умереть завтра».

Отец очень устал и попросил меня предупредить Брюса и Пенни, чтобы не звонили и не мчались на Гавайи для «прощальной сцены у смертного одра». Отец пояснил, что они с мамой категорически против этого. Фрэнк Герберт заверил, что все под контролем. Он рассчитывал вернуться с мамой в Кавалоа ко вторнику.

Я поделился с ним мыслями о том, что, возможно, нам стоит приехать прямо сейчас и взять на себя часть обязанностей. Отец ответил, что следует подождать год, поскольку Хана – не мегаполис и не лучшее место для детей. Ему нравилась идея нашей помощи, но мама не любила делегировать полномочия. Фрэнк чувствовал, что работа поддерживает ее, дает стимул бороться.

Отец добавил, что жить в таком отдаленном месте больше одного-двух месяцев в году трудно. В последние недели он подумывал о том, чтобы переехать из Порт-Таунсенда в Сан-Диего или Санта-Барбару, штат Калифорния, где теплее и мама не будет так остро нуждаться в тепле Гавайев.

Чего бы Беверли ни хотела, в чем бы ни нуждалась, отец всегда добивался этого для нее, утешал. При необходимости он мог бы полностью отказаться от писательской деятельности, с трудом построенной карьеры – точно так же, как мама отказалась от собственного творчества в пятидесятых-шестидесятых годах и устроилась на работу в рекламное агентство, пока он писал. По сути, она открыла ему дорогу в писательство, отдав лучшую часть своей жизни. Теперь Фрэнк возвращал долг.

«Пожалуйста, не говори маме, что я звонил тебе, – попросил отец. – Не хочу, чтобы она знала, что я переживаю». И придумал легенду, попросив меня сказать, будто я звонил Биллу Рэнсому в Хану и от него узнал, что отец в «Аламоане», а мама в больнице.

Когда мы заканчивали разговор, отец попросил меня прилететь на Гавайи в апреле, когда он будет в книжном туре. Я упомянул о том, что вместо меня могла бы поехать Джен, поскольку она стала маме как дочь.

«Пусть будет так или обратись за психологической помощью со своим страхом полетов», – ответил он.

Зная, что отцу нелегко будет решиться оставить маму, я сомневался, что он поедет в книжный тур. После звонка я нервничал. Несмотря на то что у меня появилась пара лишних килограммов, я пошел на кухню и принялся набивать живот овсяным печеньем с изюмом, пока не почувствовал странное головокружение от переизбытка сахара.

В юности я ощущал в себе определенные экстрасенсорные способности. Мелочи, не сравнимые с тем, что демонстрировала мама. Я чувствовал людей, почти читал их мысли и переживания – непостижимым образом вполне достоверно. После короткого знакомства и разговора с человеком я улавливал его сущность, распознавал мотивы. Способности появлялись и исчезали, но временами их точность поражала.

Раньше я считал, что прерывистое экстрасенсорное восприятие досталось мне от матери, но после женитьбы оно, казалось, угасло, и я решил, что все факты в прошлом могли оказаться простым совпадением. Но теперь, в процессе обдумывания событий дня, у меня по спине пробежал холодок, и я поежился. Могло ли чувство подавленности, которое я испытывал весь день, оказаться реакцией сопереживания? Ощущал ли я страдания матери через тысячи миль, через весь Тихий океан? Я так надеялся, что она доживет хотя бы до семидесяти. Ей исполнилось пятьдесят пять, и она заслуживала того, чтобы насладиться жизнью на Гавайях.

Когда родители вернулись домой, в Хану, там произошли огромные перемены. Фрэнк устроил на кухне разгром и перерыл шкафы, выбросив все банки и упаковки с продуктами, содержащими соль. «Это враг! – сердито кричал он. – Мы привели врага в наш дом!»

Билла Рэнсома почти до слез опечалило то, что отец чувствовал себя преданным из-за еды, которую они с мамой так любили. Билл вспомнил еще совсем недавние счастливые времена, когда они жили в Порт-Таунсенде, собирали свежие овощи и смешивали их с моллюсками и устрицами с близлежащих пляжей, чтобы приготовить простые и изысканные блюда.

За это время я несколько раз звонил на Гавайи, беспокоясь о маме. Благодаря новому режиму ее состояние улучшилось. Она смогла выжить и в очередной раз пришла в норму. И отец, неизменный защитник, продолжал так бдительно оберегать ее, что не позволял ей подниматься и спускаться по лестнице в одиночку, даже когда она чувствовала себя лучше.

В одном из разговоров мы коснулись ее отношений с Марго, Ким и Джули, и она сказала, что хотела бы знать их получше. Я заверил, что она прекрасно справляется с ролью бабушки, и рассказал, как Джули и Ким ценят то, что она присылает им открытки и записки из каждого путешествия. В целом мама говорила довольно бодро, и мы не вспоминали о ее поездке в больницу в Гонолулу. Она рассказала, что сидит на диване с биноклем на коленях и высматривает китов.

«Вчера я видела двух!» – радостно воскликнула она.

В конце месяца, в воскресенье, позвонил Фрэнк, и, как обычно, после недолгого треска помех раздался его голос: он сказал, что наконец-то дописал «Белую чуму» и отправил рукопись в Нью-Йорк после двух правок, одна из которых оказалась масштабной, из-за чего роман сократился более чем на сто страниц. Выход издания в твердом переплете запланировали на сентябрь, а в мягкой обложке – на следующий год. «Книга произведет фурор, – сказал отец. – Настоящий шок».

Работа над книгой с Биллом Рэнсомом тоже продвигалась успешно, ее назвали «Эффект Лазаря». Фрэнк сказал, что его отвлекла от работы необходимость постоянно находиться рядом с мамой, и он до сих пор не вернулся к прежним темпам. Но Билл постепенно набирал обороты.

В начале марта отец позвонил мне очень поздно вечером и сообщил, что они с мамой прилетают в Сиэтл двадцать шестого, а двадцать девятого она отправится в больницу «Групп хэлс» для коррекции сердечного клапана. До сих пор я не знал о специфике болезни и пребывал в неведении относительно общего течения прогрессирующего заболевания сердца, вызванного лучевой терапией, не вдаваясь в подробности. Не понимал, почему такую серьезную процедуру можно откладывать на месяц, но надеялся, что это поможет маме.

Отец попросил забронировать номер в отеле «Вестин»[266] на ночь двадцать шестого числа. Он выбрал обогреваемую комнату класса люкс на нижнем этаже. Раньше родители могли жить в холодных номерах на верхнем этаже башни, где ветер продувал насквозь. Теперь же восемнадцать градусов тепла оказались неприемлемо холодными для мамы.

Глава 31

Храбрая сердцем

Ветреным воскресеньем в марте тысяча девятьсот восемьдесят второго года мама позвонила, чтобы убедиться, что мы забронировали обогреваемый номер в отеле «Вестин». Нервничая, она поделилась опасением о предстоящей госпитализации: «Не знаю, что произойдет, когда врачи меня осмотрят».

В следующую пятницу Джен позвонила мне на работу и сообщила, что прибыли авторские экземпляры «Невероятных страховых претензий». Возвращаясь домой, я встретил на крыльце девятилетнюю дочь Ким, с восторгом размахивающую книгой. Я подписал несколько штук для своей семьи, используя авторучку на кожаном шнурке, подаренную отцом.

Вечером, в четверть одиннадцатого, мы встретили родителей в аэропорту «Ситак»[267]. К моему удивлению, мама сидела в инвалидном кресле, которое катил отец. Над креслом находилась высокая алюминиевая перекладина, которая, вероятно, предназначалась для установки капельниц или какого-то другого оборудования.

«Пусть тебя не пугает инвалидное кресло, – сказала мама, нервно улыбаясь. – Мне оно не нужно, правда».

На выходные они собирались в Порт-Таунсенд, а в понедельник маме предстояло лечь в больницу в Сиэтле. Она выглядела загорелой и жизнерадостной, но слишком худой – пятьдесят четыре килограмма при росте сто семьдесят сантиметров. Чуть больше чем за месяц она сбросила восемь килограммов на новой бессолевой диете и стала чувствовать себя гораздо более энергичной – потеря веса уменьшила нагрузку на сердце и легкие. Но, на мой взгляд, мама выглядела поразительно старше своих пятидесяти пяти лет. Кожа лица, всегда ровная и довольно гладкая, теперь стала гораздо более дряблой, с большим количеством морщин.

Ее врач на Гавайях, Милтон Хауэлл[268], посчитал, что во время перелета маме может понадобиться кислород, поэтому отец хотел взять на борт собственный кислородный баллон. Однако выяснилось, что это нарушение правил Федерального управления гражданской авиации, поэтому «Юнайтед эйрлайнс» сама предоставила баллон за дополнительную плату. Мама сидела в зоне для инвалидов, положив ноги на кислородный баллон. К счастью, он ей не понадобился.

Пока отец катил маму к лифту, я вручил ей букет красных роз и экземпляр моей второй книги.

Родители впервые увидели Марго, которой почти исполнилось четыре месяца, и мы поговорили о том, как пишется ее имя по-французски. Мама с удовольствием подержала ребенка на руках, но недолго, потому что малышка оказалась для нее слишком тяжелой.