Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 74)

Как правило, к тому времени, когда я вставал, отец уже уезжал в больницу. Иногда, возвращаясь домой, он чувствовал себя таким уставшим, что поднимался по лестнице к себе и сразу засыпал. Иногда отец настаивал на том, чтобы приготовить для нас изысканный ужин. Он даже купил кухонные принадлежности и оставил их у нас, так как ему не нравилось готовить на нашем сравнительно примитивном оборудовании. Однажды вечером, вернувшись домой, мы обнаружили записку от Фрэнка. Он потерял свой ключ от дома, но проник внутрь, пробравшись через незапертое окно прачечной. Он постирал все белье в доме, а затем вернулся в больницу. Фрэнк также сообщил, что приготовит ужин, когда вернется.

Отец целыми днями сидел с мамой в больнице, за исключением редких случаев, когда ему приходилось отлучаться на полтора часа, чтобы подстричься. Однажды ему пришлось вернуться в Ксанаду за вещами, оставшимися там: одеждой и книгами, о которых просила мама. Поездка туда и обратно в Порт-Таунсенд оказалась нелегкой задачей, поскольку главный мост до сих пор не функционировал, но, когда дело касалось просьб Беверли, Фрэнка ничто не останавливало.

Они проводили время в больничной палате, разговаривали, читали или играли в «Червы» на двоих, карточную игру, которую придумали во время медового месяца. Мне показалось правильным, что люди, так сильно любящие друг друга, играли в игру под названием «Сердца», причем в особую версию, о которой больше никто в мире не знал.

Навестив маму вечером, мы застали отца на привычном месте у ее кровати, он ел «Ча Шу Бао» – приготовленную на пару свинину по-кантонски, купленную в магазине рядом с больницей и разогретую в микроволновой печи на посту медсестры. Как-то раз отец ушел на ужин к другу и каждый час звонил в больницу, чтобы проведать маму. Иногда он оставался с ней в палате и спал на стуле рядом с кроватью. Это изматывало его, и он совсем не мог писать.

Однажды поздно вечером отец вернулся домой со сценарием фильма «Дюна» под мышкой. Он сказал, что сценарий привезли утром и доставили в больницу. Дэвид Линч лично написал его. Отец успел прочитать треть, и я поинтересовался его мнением. «Идеально», – показал жестом отец и добавил: «Прекрасно. Они привели его в порядок и сохранили оригинальную историю».

К середине августа мама выглядела значительно окрепшей. Она много улыбалась, говорила, что с нетерпением ждет возвращения домой, и беспокоилась о том, вернется ли красивый красногрудый поползень к кормушке за окном ее кабинета. Он прилетал туда каждую неделю и радовал маму. Теперь, когда кормушка пустовала, птица могла улететь.

Мама чувствовала себя намного лучше и получала превосходный уход, так что отец сказал, чтобы мы не беспокоились, а отправлялись в запланированную короткую поездку за город. В наше отсутствие он жил у нас дома, где принимал Дэвида Линча и команду голливудских сценаристов, работавших над сценарием «Дюны». Они играли в волейбол на заднем дворе, чем вызвали немалый ажиотаж среди соседских детей, которые почему-то решили, что Линч – это Джордж Лукас.

Вскоре маму выписали из больницы, она продолжала идти на поправку. В течение месяца все шло так, как надеялись врачи, и анализы показывали уверенное восстановление после операции на перикарде. Тем не менее врач посоветовал маме больше двигаться. Она слишком быстро уставала.

Мы отправились на ужин с родителями в ресторан, и маме пришлось попросить официантку идти помедленнее, когда она вела нас к нашему столику. В тот вечер мы навестили родителей, которые остановились в ближайшем отеле. Мама сидела на кровати, подложив под спину подушки и накрыв колени одеялом, и вязала маленький белый детский свитер. Она посетовала, что испортила его, пока находилась в больнице, и теперь ей приходится многое переделывать. Джен должна была родить через два месяца.

Уходя, я сказал отцу: «Поздравляю с заключением контракта на издание книги и, конечно же, с выздоровлением мамы».

«Разве она не прекрасна?» – ответил отец, глядя на Беверли, занятую вязанием на кровати.

И действительно, мама выглядела намного лучше, к ней вернулся здоровый цвет лица. Она нежно улыбнулась мне.

Однако по пути домой мы с Джен сошлись во мнении, что мама вела себя так, словно находилась под воздействием сильных лекарств, – немного заторможенная и забывчивая. Словно старушка, обрывала фразы на полуслове, чтобы сказать что-то глупое, и не всегда возвращалась к первоначальной мысли. Мы подумали, что она, возможно, все еще в депрессии, второй ее серьезной проблеме со здоровьем.

Мы молча пересекли старый плавучий мост Мерсер-Айленд, перекинутый через озеро Вашингтон, мимо огней встречных машин и домов вдоль береговой линии. В последнее время у меня появились сомнения по поводу роли Босуэлла, которую я сам себе отвел, ведя хронику жизни Фрэнка Герберта и окружающих его людей. В сентябре тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, в безмятежное время, когда я делал лишь краткие записи на обороте винных этикеток, все начиналось по-другому. Однако к тысяча девятьсот восьмидесятому году процесс сбора информации вышел из-под контроля настолько, что я стал одержим идеей создания полноценного дневника.

Постепенно дневник превращался в зеркало, отражающее доброту отца, которая оказалась самой важной чертой его характера. Все, что он сделал для мамы в трудную минуту, выходило за пределы воображения, казалось мне немыслимым. День за днем он сидел с ней в больничной палате, поднимая настроение, уверяя, что любит ее, доставая все, в чем она нуждалась или чего желала.

Но мне было мучительно трудно писать о ее страданиях, необходимость этого тяжелым грузом лежала на душе. Я не просто вел дневник, а писал о людях, которых любил, моей плоти и крови. Я выступал не репортером, а участником событий, втянутым, как и все остальные, в мощное неуправляемое течение, не зная, что ждет впереди.

Прошла еще неделя, и во время телефонного разговора отец рассказал, что у него накопилось много работы с налоговой документацией, которую мама устала выполнять. Она плохо ела, ее мучили тошнота и изжога. Некоторые прописанные лекарства, в частности мочегонное средство «Лазикс», ей явно не подходили, и отец обсуждал с врачами возможность корректировки. Тем временем мама отказалась принимать «Лазикс».

Отец хотел бы подняться в кабинет и поработать над романом «Белая чума», но не мог.

Второго октября тысяча девятьсот восемьдесят первого года, пока я находился на работе в страховой конторе, мой агент, Клайд Тейлор, позвонил из Нью-Йорка и сообщил, что издательство «Беркли букс» предлагает опубликовать «Комету Сидни», а также выплатить небольшой аванс.

Сначала я позвонил Джен, но она уже знала об этом из разговора с Клайдом. «Отлично, дорогой!» – поддержала она. Через несколько секунд мне позвонили родители и поздравили меня. Отец звонил из своего кабинета, наконец вернувшись к работе над «Белой чумой», в то время как мама разговаривала по телефону в оранжерее. Ей прописали новую комбинацию лекарств, благодаря чему она чувствовала себя намного лучше.

Тем не менее всякий раз, когда мы собирались вместе, чтобы разделить трапезу, Беверли говорила, что пока не может полностью насладиться ею, поскольку что-то странное происходит с ее чувством вкуса – особенности реабилитационного периода после операции на сердце. Дыхание и сердечно-сосудистая система восстановились настолько, что она могла проплыть два с половиной круга в бассейне – около тридцати пяти метров, – прежде чем отцу приходилось прыгать в воду и помогать. Мама также могла преодолеть два лестничных пролета за раз, в то время как до операции ей приходилось отдыхать после каждого. Таким образом, ей становилось лучше, но мама сетовала на то, что всего несколько лет назад могла проплыть без остановки сорок кругов. Беверли выглядела хорошо, но жаловалась на назойливый зуд в области рубца.

Мы подняли прекрасный тост за продажу моего романа, за ним последовали другие – за выздоровление мамы, за дни рождения родителей, которые выпадали на этот месяц, и за потрясающий успех отца. После того как мы выпили за здоровье мамы, Фрэнк обнял ее и с милой улыбкой сказал: «Не знаю, почему я так сильно люблю эту женщину».

Она прижалась к его груди.

Наконец, началась работа над фильмом «Дюна». По мнению отца, Дэвид Линч написал прекрасный сценарий, очень близкий к роману. Линч и продюсеры фильма подумывали о съемках сцен в пустыне Сонора в Мексике, живописном регионе, который имел бы дополнительное преимущество экономической эффективности благодаря девальвированному мексиканскому песо. Они обратились к Джорджу Лукасу с просьбой о создании спецэффектов. Эта ситуация вызвала некоторое беспокойство у отца, учитывая предполагаемые заимствования «Звездных войн» из «Дюны», но он решил не вмешиваться.

В течение следующих девяноста дней отец должен был получить астрономическую сумму от различных проектов – столь необходимый приток денежных средств для финансирования подрядчиков на Гавайях и оплаты медицинских расходов мамы, которые не полностью покрывались страховкой.

Беверли говорила, что Фрэнк часто до рассвета работает над романом «Белая чума». Он начал писать в середине августа, а сейчас, меньше чем через два месяца, находится на двести тридцать третьей странице.