Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 73)

В начале июля я закончил работу над «Кометой Сидни» и отправил рукопись по почте агенту в Нью-Йорк. Его звали Клайд Тейлор, Фрэнк порекомендовал мне его, когда у меня возникли трудности с поиском агента. Следуя совету отца, я немедленно приступил к работе над продолжением истории о волшебной вселенной, в которой кометы представали разумными формами жизни. Мой новый роман «Мусорные хроники»[262] продолжил сатирическую экологическую тему из «Кометы Сидни» о мусоре, выброшенном в глубокий космос.

Глава 29

Кое-что отец делал хорошо

Летом тысяча девятьсот восемьдесят первого года Фрэнк Герберт заключил крупнейший в истории контракт на издание научно-фантастической книги «Еретики Дюны». В сделку входила страховка от несчастных случаев с высоким лимитом, которая оплачивалась издателем. Чтобы снизить подоходный налог, отец разнес получение средств на несколько лет.

Мама все время повторяла, что не может поверить в размер гонорара, но на то имелись веские причины. «Бог-Император Дюны» стал феноменальным бестселлером, и продажи всего цикла «Дюны», насчитывающего четыре книги, стремительно росли. В том году в «Вашингтон Пост» вышла статья на целую страницу о потрясающем успехе «Бога-Императора Дюны». На обложке книги, выпущенной издательством «Патнэмс санс» в твердом переплете, изображался сфинкс, а в газетной статье художник перенес на него бородатое лицо Фрэнка Герберта!

Вскоре литературный агент отца прибыл в Лондон для переговоров о правах на «Дюну‑6», которая пока не имела названия. Отец рассчитывал выручить за нее в два раза больше, чем за «Еретиков Дюны».

Во время следующей встречи с отцом в Ксанаду я увидел в его кабинете карты Ирландии, а затем Фрэнк показал мне несколько слайдов с видами Дублина и достроенного дома смотрителя в Кавалоа. Его будущий роман «Белая чума», действие которого разворачивалось в Ирландии, начинался с того, что семья главного героя погибала в результате взрыва бомбы в Дублине. На картах отец подробно показал, как развивался сюжет. Он указал на место, которое родители посетили в графстве Клэр на западном побережье, – Спэниш Пойнт, – где в сентябре тысяча пятьсот восемьдесят восьмого года большая часть испанской армады Филиппа Второго разбилась о скалы. Фрэнк также показал флаг Королевского Коркского яхт-клуба в Ирландии – этот флаг он собирался поднять на своей яхте. Треугольный красный флаг с изображением арфистки и короны был создан на основе дизайна флага первого яхт-клуба в мире, основанного там в тысяча семьсот двадцатом году.

В тот вечер мы играли в «Червы», и отец здорово меня обыграл.

На следующее утро, в воскресенье, Фрэнк приготовил для нас горячий шоколад и тосты с гавайским желе из гуавы, и я сказал ему притворно-жалостливым тоном: «Знаешь, тебе ведь не обязательно выигрывать каждую партию. Мог бы проиграть хотя раз, чтобы мне было не так обидно».

Он озорно улыбнулся и ответил: «Кое-что у меня получается плохо».

Когда мы уезжали домой, отец подарил мне шариковую ручку на кожаном ремешке, которой пользовался на автограф-сессиях. Мне очень понравился подарок, не только из-за его практичности, но и из-за символичности. Пишущий инструмент вставлялся и вынимался из зажима на цепочке, которая оставалась на шее. Фрэнк сказал, что у него таких несколько, разных цветов, он приобрел их в магазине канцтоваров в Лондоне.

В это время я усиленно занимался писательством. В дополнение к роману сотрудничал со своим пожилым другом Уолтом Грином. Мы составляли сборник афоризмов, который быстро разросся до пяти книг. Несколько местных магазинов продавали мою книгу «Классические шуточки», что поднимало мне настроение, а Джен способствовала этому, предлагая заказать мою книгу другим магазинам.

В середине июля я узнал, что мама немного кашляет. Она сказала, что это началось несколько недель назад, после посещения сырого и продуваемого сквозняками шотландского замка. Беверли уверяла нас, что это пустяки и что лекарства, выписанные врачом из Порт-Таунсенда, помогают.

Однако двадцать седьмого июля отец позвонил из Порт-Таунсенда и нетвердым голосом сообщил, что местный врач поставил маме диагноз «перикардит», то есть перикард (околосердечная сумка) наполнился жидкостью и создает нагрузку на сердце. Мама быстро уставала и страдала одышкой. Легкие оказались перегружены. Фрэнк сказал, что через два дня отвезет ее в больницу «Групп хэлс» в Редмонде. Он заверил, что это излечимое заболевание и восстановление после перикардита проходит очень быстро. «Прогноз на полное выздоровление положительный», – добавил он. Тем не менее я уловил напряженность в его голосе.

На следующий день мама позвонила Джен и выразила беспокойство, что теперь она не будет чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы помогать с нашим ребенком, который должен был родиться в октябре или ноябре. Мы предполагали, что наша тринадцатилетняя дочь Джули проведет лето в Порт-Таунсенде, но теперь это казалось невозможным. Мама вязала крошечный белый свитерок для малыша и сомневалась, что у нее хватит сил закончить.

В первый день в больнице мама выглядела хорошо и заверила нас, что чувствует себя лучше, чем накануне вечером. Я присел у кровати и на мгновение коснулся ее руки. Мама ободряюще сжала мои пальцы, и я отметил, что кожа у нее теплая.

В последующие дни я брал с собой пакет с едой и ел рядом с мамой в палате, пока она жаловалась на больничную пищу, приготовленную на пару, и ковырялась в ней. Однажды я принес папку с заметками из моей офисной коллекции, поскольку маме очень нравились те, которые я посылал ей раньше по почте. Иногда мы с Джен приносили ей сладости, например пышный малиновый мусс в стеклянном бокале. Как-то раз мы принесли маме воздушные шарики, коробочки с ее любимыми мятными леденцами «Франго»[263] и шоколадный молочный коктейль. Мама выпила его слишком быстро и закашлялась, напугав нас. Возможно, это произошло из-за температуры напитка или из-за молока. Отец послал медсестру за пастилками от кашля «Цепакол»[264], но приступ прошел до того, как принесли лекарство.

Маму отправили на скорой в Сиэтл для обследования в другое учреждение, а затем привезли обратно в Редмонд. Спустя три дня ее выписали из больницы, но она должна была вернуться на следующей неделе для проведения операции, во время которой хирургам предстояло вскрыть грудную клетку и определить, нужно ли удалять часть перикарда.

В далеком тысяча девятьсот семьдесят четвертом году мама получила облучение в четыре тысячи рад на левое легкое без защиты сердца. Лечение проводилось через единственный передний порт в соответствии с лучшими технологиями того времени. Однако последующие исследования показали, что у пациентов, перенесших такую процедуру, высока вероятность повреждения перикарда, например перикардиального выпота (проникновения жидкости в полость тела). Более безопасным оказалось проводить облучение в меньших дозах через несколько передних и задних портов с защитой сердца.

В воскресенье, девятого августа тысяча девятьсот восемьдесят первого года, отец отвез маму в больницу «Групп хэлс» в Редмонде. Мама выглядела значительно лучше, и нам сказали, что врачи планируют провести операцию в понедельник или вторник. Но ближе к вечеру ее состояние ухудшилось. У мамы диагностировали тампонаду сердца, состояние, при котором сердце сдавливалось из-за скопления жидкости в перикарде. Врачи применили перикардиоцентез, чтобы удалить лишнюю жидкость и стабилизировать состояние. Вскоре мы узнали, что придется удалить большую часть перикарда хирургическим путем в университетской клинике Сиэтла, где маме могли оказать более специализированную помощь. Беверли доставили в Сиэтл и поместили в отделение интенсивной терапии.

Два дня спустя врачи провели операцию, «перикардэктомию». Маме удалили примерно две трети перикарда. Только потом я узнал, что у нее произошла остановка сердца и дыхания, когда ее перевозили из операционной. Причина заключалась в учащенном сердцебиении и неконтролируемых подергиваниях желудочков сердца, а также в низком кровяном давлении. Медицинский персонал почти двадцать минут делал ей сердечно-легочную реанимацию с помощью лекарств, пока, наконец, ее жизненные показатели не улучшились.

Она лежала в палате со стеклянными стенами, и в течение следующих нескольких дней нам с Джен не разрешалось заходить внутрь. Мы могли только смотреть, большую часть времени мама спала. Мне было трудно писать об этом. Я набрасывал грубые, часто непонятные заметки на клочках бумаги. Мы принесли ей веселые воздушные шарики и большую розовую розу. В верхней части груди мамы находились катетерные трубки для отвода жидкости, которая могла остаться после операции. Трубки причиняли ей неудобства, но, по заверениям врачей, Беверли поправлялась.

Она выглядела слабой и исхудавшей, но при виде нас на ее бледном лице появлялась нежная улыбка. Когда я, наконец, смог коснуться ее руки, она в ответ слабо пожала мою, но никто не проронил ни слова.

Слова остались в прошлом. Настало время молитв.

Большую часть времени, пока мама лежала в больнице, отец оставался с нами. Он спал в мастерской над нашим гаражом на японском футоне. Однажды утром я встретил его в ванной в боксерах, чистящим зубы зубной нитью. Отец всегда заботился о зубах. Они были идеальными, без единой пломбы. Фрэнк пожаловался, что плохо спал прошлой ночью, а когда наконец задремал, то сильно храпел, и это будило его. Спина тоже давала о себе знать, хотя отец, как водится, подкладывал большую подушку под изголовье матраса. Мы предложили ему принять аспирин от боли, но он заверил, что с ним все в порядке.