Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 70)
Мы уехали рано утром в воскресенье, потому что было слишком тяжело оставаться в пустом доме. Карикатуры и заметки по-прежнему висели на кухонной доске объявлений, а под дверью лежала записка от пары, которая приходила тридцать первого августа, не зная, что родители улетели на Гавайи за два дня до этого.
В то воскресное утро, когда мы переправлялись на пароме через Худ-канал, я посмотрел на восток, на полуразрушенный плавучий мост. Когда в феврале тысяча девятьсот семьдесят девятого года его закрыли после шторма, это сильно расстроило родителей из-за изоляции в Порт-Таунсенде. После этого им приходилось ехать от трех до пяти часов на пароме и машине, чтобы добраться до Сиэтла, – вдвое больше обычного времени.
«Хочу снова увидеть Нанну и дедушку. Мы часто навещали их», – прощебетала Джули с заднего сиденья.
Ким сказала: «Когда поедем на Гавайи, я надену свое платье “мула” (она имела в виду муу-муу). Джули, ты наденешь платье “мула”, которое тебе подарила Нанна? Ей бы это понравилось».
Джули притихла.
Неделю спустя я поговорил с родителями по телефону и узнал, что они живут в арендованном доме на полпути между городом Хана и купленным участком и пробудут там до января, когда подрядчики планируют закончить дом смотрителя площадью в две тысячи четыреста футов. План состоял в том, что они переедут в дом смотрителя и оттуда будут руководить строительством главного дома.
Отец пожаловался, что его новый «Мерседес купе» не годится для отвратительных дорог в Хане. Каждый день им приходилось преодолевать колеи, выбоины и колдобины, которые, вероятно, никогда не будут отремонтированы, поскольку местных жителей устраивало такое качество дорожного покрытия. Он пожалел, что не выбрал полноприводный джип, и спросил, не могу ли я поискать для него новый и заказать доставку. Я согласился.
Самые страшные ухабы и участки дороги в окрестностях Ханы имели названия, и отец рассказал о самом печально известном отрезке дороги, называемом «Стиральная доска Молокаи», поверхность которого напоминала старую стиральную доску. Она находилась между его домом и городом. «Трясет так, что глаза вываливаются», – пожаловался Фрэнк.
Первого октября я отправил отцу по почте только что законченную рукопись «Кометы Сидни» объемом триста страниц, сопроводив ее запиской: «Я очень устал, но меня не покидает чувство, что это не конец! Кажется, бессчетное количество страниц нуждаются в исправлении…»
Позже в том же месяце отец вернул рукопись с запиской на желтом листе бумаги, который помялся от ударов клавиш по другим листам, лежащим поверх него. Я понял, что это подкладка, положенная под бумагу, чтобы смягчить удары по валику пишущей машинки и таким образом избежать появления вмятин. Отец написал: «Страницы… с двадцать второй по двадцать седьмую… наглядно демонстрируют, как редактирование сжимает историю. И ты поступай так же»[251]. Эти шесть страниц были тщательно отредактированы, в то время как на других стояло меньше пометок.
Я общался с мамой незадолго до президентских выборов в ноябре восьмидесятого года. Она сказала, что у них с отцом случился спор о политике, поскольку мама хорошо относилась к Рональду Рейгану, а Фрэнк терпеть его не мог. Недавно отец купил прибор под названием «анализатор речевого стресса» – небольшое портативное устройство, которое предположительно могло определить, когда человек лжет. Во время выступлений Рейгана Фрэнк направлял прибор на телевизор и периодически восклицал: «Рейган снова лжет! Бев, подойди сюда, посмотри на счетчик!»
Через некоторое время мама прислала мне письмо на новой фирменной бумаге, где большими буквами значилось «Кавалоа» рядом с рисунком дома.
Пока родители переезжали на Гавайи, проект фильма «Дюна» снова развалился. Как сообщил Харлан Эллисон в июньском номере журнала «Фэнтези энд сайенс фикшн»[252] за тысяча девятьсот восемьдесят пятый год, третий вариант экранизации Рудольфа Вурлитцера включал кровосмесительные отношения между Полом и Джессикой. Как выразился Эллисон, «вы когда-нибудь слышали, как Фрэнк Герберт ревет от ярости?»
Мне довелось слышать несколько раз, включая случай, описанный выше. Отец заявил, что его не интересуют никакие вариации на эту тему, в том числе и та, в которой Алия, сестра Пола, также становится его дочерью.
Потрясенный Фрэнк Герберт ответил Дино Де Лаурентису, что поклонники «Дюны» не потерпят кровосмесительных отношений между их любимыми персонажами, и Де Лаурентис согласился. К тому же режиссеру Ридли Скотту, который провел несколько месяцев на ранних этапах производства, пришлось покинуть проект ради другого фильма, по которому у него был заключен контракт, – «Бегущий по лезвию». Вновь у долгожданной экранизации величайшего научно-фантастического романа всех времен не осталось ни режиссера, ни сценария.
В середине декабря я отправил отцу по почте сатирический научно-фантастический рассказ, чтобы узнать его мнение. Он назывался «Земные игры»[253] и повествовал об инопланетном мире, где землян держали в плену и заставляли устраивать гонки на хот-родах. Эти игры очень напоминали время вечернего часа пик в любом крупном городе, когда водители соперничали за полосу движения и жестами оскорбляли друг друга. С одним небольшим отличием: на капоты автомобилей устанавливались пулеметы, а на крыши – пушки.
Как и прежде, я не звонил родителям раньше полудня, так как отец по утрам работал. Теперь мне пришлось подсчитывать разницу в часовых поясах, поскольку на Гавайях было на три часа раньше, чем в Сиэтле. Во время телефонных разговоров с мамой, в любое время дня и вечера, она неизменно говорила, что Фрэнк пишет в другой комнате, и она слышит быстрый стук клавиш электрической пишущей машинки. Однако на этот раз я услышал, как отец играет на губной гармошке на заднем дворе, – радостный звук, который я не слышал уже много лет.
Мама сказала, что Фрэнк отказался от компьютерной системы, разработанной на заказ, которую он проектировал и создавал вместе с Максом Барнардом. По мнению отца, технологии менялись слишком быстро, и он подумывал о приобретении стандартного компьютера и принтера. Фрэнк планировал изучить доступные системы по возвращении на материк.
Во время этих бесед через Тихий океан я осознал, насколько район Хана напоминает родителям сельские регионы Мексики. Они описывали тропические, зеленые цвета и непринужденную трудовую этику темнокожих аборигенов, которые часто откладывали дела на другой день.
И я понял еще кое-что. Отец, далеко не идеальный человек, совершил абсолютно прекрасный поступок для любимой женщины. Строительство, которое он затеял в Кавалоа, являлось его благородной попыткой спасти маме жизнь или, по крайней мере, помочь провести ее остаток в комфорте.
Книга третья
Кавалоа
Глава 28
По высшему разряду
В середине января восемьдесят первого года позвонили родители из Кавалоа, каждый по отдельной телефонной линии. Из-за подводного телефонного кабеля между Гавайями и материком их голоса звучали так, будто они говорили изнутри жестяных банок, и я слышал помехи. Они с грустью вспоминали моего двоюродного брата Мэтта Ларсона и его товарища, которые погибли зимой на горе Худ в Орегоне.
Недавно родители отправили мне с Гавайев на хранение «Мерседес купе» модели восьмидесятого года. Хотели, чтобы я распорядился насчет ремонта. Они также прислали несколько коробок «на попечение», как выразилась мама. Родители собирались в спешке, поэтому взяли с собой вещи, которые им никогда бы не пригодились в тропиках, включая цепи для шин, снегоступы, лыжные палки, ботинки на шерстяной подкладке и изрядное количество рыболовных снастей, которые они не могли использовать, поскольку на островах рыбная ловля велась другим способом, с применением длинных шестов или ружей для подводной охоты. С Гавайев также вернулись изделия из латуни и стали, в том числе винтовки, чтобы защитить их от влажного, соленого воздуха Кавалоа. Кроме того, у родителей возникли проблемы с некоторыми предметами деревянной мебели, которые деформировались от влажного воздуха. Джип, который я отправил родителям, справлялся с местными дорогами, но мама в нем замерзала. Они подумывали о том, чтобы обменять его на более закрытый автомобиль, например «Шевроле Блейзер» или «Форд Бронко».
Затем они поделились обнадеживающими новостями. Ксанаду выставили на продажу несколько месяцев назад, но покупателя так и не нашлось, в основном из-за экономического спада в регионе. Родители решили не продавать дом. Он останется одной из их баз, как выразился отец. Он также решил оставить яхту «Каладан».
Судя по неправильному выбору автомобиля и других вещей, которые они взяли на Гавайи, а также по нерешительности касательно будущего Ксанаду и яхты, стало ясно, что родители принимали решения эмоционально, без должного планирования. Это заставило меня задуматься, не является ли состояние матери еще более удручающим, чем мне сообщили, и не получила ли она от врачей плохих известий, о которых я еще не знаю. Все действия родители совершали в спешке, отчаянно метались то в одну, то в другую сторону.
Но каждый раз, когда я спрашивал, как мама себя чувствует, она или отец отвечали: «Хорошо», «Отлично» или «Значительно лучше». С тысяча девятьсот семьдесят четвертого года она страдала от неоперабельного рака легких. Не что иное, как триумф человеческого духа. Мама боролась с болезнью, отказываясь поддаваться ей. Родители говорили, что хотели бы построить для нее бассейн в Кавалоа, чтобы она могла возобновить занятия спортом. Мама скучала по плаванию в бассейне в Порт-Таунсенде.