Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 66)
Я кивнул и подумал, насколько все это звучит загадочно. Я изучил планы дома, грандиозной постройки с огромной гостиной и изготовленными на заказ изогнутыми диванами, расставленными вокруг кофейного столика, – с видом на море, остров Гавайи и вулкан Мауна-Кеа; большим рабочим кабинетом отца с обширной библиотекой, винным погребом и фотолабораторией. Повсюду сквозили японские мотивы: в раздвижных перегородках и произведениях искусства. Электричество предполагалось вырабатывать с помощью солнечных батарей на крыше и отдельной ветряной электростанции.
Вокруг дома отец намеревался разбить парк с крытыми террасами, бассейном, пальмами, каменными дорожками, лавовыми стенами, полинезийскими скульптурами, прудом с карпами и фонтаном. Отдельный участок предназначался для огорода и теплицы.
Отец считал, что Кавалоа станет идеальным местом не только для мамы, но и для него самого, поскольку он сможет спрятаться от толпы людей, жаждущих его найти. В тысяча девятьсот семьдесят третьем году Фрэнк переехал в Порт-Таунсенд во многом по той же причине – его преследовала слава. Теперь он стал гораздо более знаменит, и вновь огромное количество людей узнало, где он живет. Из миллионов поклонников многие возводили его на божественный пьедестал или наделяли мифологическим статусом, который беспокоил отца.
Родители сообщили, что вскоре выставят дом в Порт-Таунсенде на продажу. Я чувствовал энергию и воодушевление от происходящих с ними перемен. Это было романтично, очаровательно и трогательно, радость перемешивалась с печалью. Они отправлялись в путешествие к южным морям, о котором мог бы написать отец или, возможно, мама, если бы захотела.
В значительной степени отец старался компенсировать маме жертвы, на которые она пошла ради него, отказавшись от многообещающей карьеры писателя, чтобы работать и поддерживать семью, пока он писал. Несмотря на это и их энтузиазм, я был глубоко встревожен. Из-за моей боязни летать переезд родителей на Гавайи фактически изолировал их от меня. Да еще это происходило как раз в тот период, когда я сблизился со своим сложным, загадочным отцом и только-только начал лучше понимать его.
В начале марта тысяча девятьсот восьмидесятого года в Порт-Таунсенде родители показали нам переработанные планы их дома мечты, а также цветные слайды, которые отец сделал с изображением земли и близлежащих гавайских пейзажей. Участок располагался на краю пышных тропических джунглей, и оттуда открывались захватывающие дух виды на бирюзовую воду, обрамленную черной лавой вдоль берегов.
Многие голливудские знаменитости владели недвижимостью в Хане, в том числе Кэрол Бернетт, Ричард Прайор, Джим Наборс, Джордж Харрисон и Билл Дана (Хосе Хименес). Хана также стала уединенным раем, где летчик Чарльз Линдберг решил провести последние дни своей жизни, когда узнал, что неизлечимо болен. Линдберг, человек, одержимый уединением после трагического похищения и убийства маленького сына, владел красивым изолированным участком в нескольких милях от владений родителей в сторону ущелья Каупо. В последние дни ему требовалось находиться рядом с медицинским персоналом, и он снял небольшой дом в Пу’уики между городом Хана и Кавалоа. Там он работал над своими мемуарами.
Итак, отец оказался не первым известным человеком, который искал убежища от славы в районе Ханы. Но это, конечно, не являлось главной целью его переезда.
Позже в том же месяце отец открыл с нами бутылку шампанского «Пайпер хайдсик»[240] урожая тысяча девятьсот семьдесят третьего года и произнес тост за Виктора Темкина, президента издательства «Беркли букс», который сыграл решающую роль в том, чтобы выплатить отцу огромный аванс за «Песчаного червя Дюны» – четвертую книгу цикла. Фрэнк сказал, что в сделку входило написание дополнительной будущей научно-фантастической книги, не связанной с «Дюной», и уточнил, что работать придется быстро: «Виктор нервничает из-за того, что заплатил всю сумму авансом».
За второй бутылкой шампанского, «Тайтингер», я сказал отцу, что «Песчаный червь Дюны» звучит как «Оззи»[241], он ответил, что издатели и редакторы сказали ему, что у них ситуация, аналогичная той, что возникала со «Страной Оз», когда читающая публика требует следующую книгу еще до ее написания. Отец строил планы на создание еще нескольких романов о Дюне. Гонорары позволили родителям сразу начать строительство дома на Гавайях, не продавая дом в Порт-Таунсенде.
К весне тысяча девятьсот восьмидесятого года в Кавалоа началось строительство дома для смотрителя в верхней части участка, который спускался от шоссе Хана к морю. Первый этап. В рамках следующего, который должен был начаться позже в том же году, родители планировали жить в доме смотрителя, в то время как главный дом закладывали немного ниже по склону, но на достаточном расстоянии от воды.
Каждый раз, когда мы собирались с родителями, я записывал в дневник как текущие события, так и множество подробностей о первых годах совместной жизни, о детстве и о наших предках. Эта хроника становилась все более объемной, требующей моего пристального внимания. Я стал одержим ею и вечером, перед тем как лечь спать, делал черновые заметки на листах бумаги, чтобы дополнить их, когда появится время. Решил, что, пока воспоминания еще свежи, лучше немедленно их записывать.
События прошедшего дня продолжали прокручиваться в голове, пока я лежал в постели, пытаясь заснуть. Обнаружил, что не могу сомкнуть глаз, пока не оформлю их в подробные записи. В каком-то смысле я стал заложником дневника и в последующие дни, когда мне наконец удавалось превратить свои заметки в историю, ощущал себя выжатым как лимон. Часто это происходило не только из-за насыщенной жизни, но и по причине рутинной работы над текстом. Но я стремился продолжать, очарованный эзотерическим миром, в котором жили родители и который мне удавалось с ними разделить, а иногда просто послушать о нем истории.
Меня интриговало и другое: дневник давал мне возможность проникнуть в мою внутреннюю сущность. Помогал понять себя, как никогда раньше. Превратился в инструмент для снятия стресса и депрессии, для лучшего анализа ситуаций, для устранения эмоциональной составляющей при принятии решений и замены ее разумом. Написанные слова, тщательно составленные, олицетворяли цивилизованный идеал разума. Выступали инструментами аналитического, организованного мышления.
Я делился с дневником самыми сокровенными тайнами. Он стал для меня живым существом, утешающим в трудную минуту, с которым можно поговорить, который не посмеется надо мной и не скажет другим, какой я дурак. Дневник начинался не с первой страницы; он рос изнутри наружу. У меня сформировались с ним сложные отношения: перепады любви и ненависти.
Утром в воскресенье второго марта тысяча девятьсот восьмидесятого года я увидел маму в длинном белом халате, она стояла в гостиной у раздвижных стеклянных дверей в западной части дома и смотрела на пруд с утками. Солнечный свет отражался от воды. Беверли вздохнула: «Здесь так красиво. Я буду скучать».
В середине апреля родители отправились на четыре дня на Гавайи, чтобы проверить, как продвигается строительство дома смотрителя. Они остановились в элегантном отеле «Хана Мауи»[242] и встретили там моего брата Брюса.
Примерно в то же время я договорился с Чаком Гейтсом о продаже второй книги издательству «Прайс/Стерн/Слоан» – сборника причудливых страховых претензий под названием «Невероятные страховые претензии»[243]. Публикацию книги запланировали на конец следующего или начало восемьдесят второго года, в то время как другая моя книга, «Классические шуточки», должна была выйти раньше, следующей весной.
Двадцать шестого апреля тысяча девятьсот восьмидесятого года, в субботу вечером, мы прибыли в Порт-Таунсенд в семь часов пятнадцать минут. Отец поджарил филе-миньон на японской плите «камадо» и приготовил изысканный салат «Цезарь», подав его с «Кло Дюваль Совиньон». Мы отпраздновали продажу моей второй книги. Родители сообщили, что обменяли мамин БМВ (и подаренный нами «Фольксваген») на маленький «Мерседес купе» модели тысяча девятьсот восьмидесятого года, который собираются отправить на Гавайи.
Мама вновь заговорила о надежде на появление мальчика Герберта, который продолжит род, и о давнем желании, чтобы Брюс женился. Она уже теряла надежду.
Вскоре после извержения вулкана Сент-Хеленс в мае тысяча девятьсот восьмидесятого года мы отправились на выходные к родителям. В конце пятничного ужина отец сказал: «Давай поговорим о твоей книге». Я послушно проследовал за Фрэнком в его кабинет, держа под мышкой рукопись «Кометы Сидни» в серо-белой коробке. Он просмотрел произведение, которое, по моим подсчетам, к этому времени состояло из почти двухсот пятидесяти страниц. Отец быстро читал, время от времени останавливаясь, чтобы высказаться по поводу определенных разделов, внося многочисленные предложения.
Пока он говорил, я делал пометки на листах газетной бумаги. Поскольку Фрэнк работал в газетном бизнесе на протяжении многих лет, газетная бумага стала обычным явлением в нашем доме. Многие из рукописей Фрэнка, напечатанных на газетной бумаге, содержали еще одно свидетельство его журналистской карьеры – число «30» внизу последней страницы. Зашифрованная инструкция от редакторов наборщикам, подтверждающая, что на этом новостной сюжет закончился.