Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 58)

Отец спроектировал и смастерил множество приспособлений для фермы, в том числе ограждение для мусорных баков (с откидывающейся крышкой), щетку (прибитую к настилу у входной двери) для очистки обуви от грязи и воронку (прибитую к дереву у входной двери курятника) для слива крови у забитой домашней птицы. Фрэнк создал эффективную ферму, производящую свежие продукты для приготовления потрясающих изысканных блюд, которыми родители угощали нас. Каждый раз, засыпая с полными желудками, мы вставали под крики петухов.

Фрэнк Герберт стал самым известным человеком в городе, его любили представители всех слоев общества, от рабочих до профессоров. Они же помогали ему сохранять конфиденциальность. Когда в город приезжал посторонний человек в поисках писателя Герберта, казалось, никто не знает, где тот живет.

Когда отец обрел известность, его лучший друг Хоуи Хансен поначалу не знал, как к этому относиться. Для него все изменилось, как бы он ни старался достичь близости, которая осталась в прошлом. Наконец Хоуи решился на разговор по душам. Отец признался ему, что опасается людей, которые хотят познакомиться с ним только после того, как узнают, что он писатель. «Ты не такой, Хоуи, – сказал он. – Ты знаешь меня как парня, который работает за печатной машинкой, а я знаю тебя как парня, который управляет рыбацкой лодкой. Между людьми не так много различий, если смотреть с этой точки зрения».

После этого Хоуи немного успокоился.

В другой раз отец показал Хоуи рукопись, которую собирался отправить в Нью-Йорк. Отец заметил ошибку и, смеясь, сказал: «Посмотри-ка. Я даже слово написал с ошибкой». Он намеренно допустил ошибку и сострил: «Видишь, я не машинист, Хоуи. Я писатель».

На самом деле отец просто немного пошутил над Хоуи, наслаждаясь своим успехом. Фрэнк не допускал орфографических ошибок и всегда гордился тем, что отправлял издателям чистые рукописи. Он был таким перфекционистом, что иногда вскрывал конверты прямо в почтовом отделении, просто чтобы изменить несколько слов.

Шестнадцать месяцев родители вели напряженную, но счастливую жизнь в Ксанаду, своем поместье в Порт-Таунсенде. В середине апреля тысяча девятьсот семьдесят четвертого года они должны были лететь в Нью-Йорк на важную встречу с одним из издателей. Затем мир ушел у них из-под ног.

Несколько недель Беверли Герберт донимал кашель, и после курса антибиотиков, прописанных семейным врачом, состояние не улучшилось. Однажды ночью ей стало значительно хуже, она не могла перестать кашлять.

В половине третьего ночи отец позвонил другу, владельцу небольшого самолета, и спросил, может ли он прямо сейчас доставить их в Сиэтл, чтобы отвезти маму в больницу. Получив положительный ответ, отец тепло одел маму и помог ей спуститься по лестнице к их седану «Вольво» тысяча девятьсот шестьдесят шестого года выпуска, а затем поехал к небольшому аэропорту, расположенному недалеко от Порт-Таунсенда. По дороге он мчался со скоростью более ста миль в час.

В воздухе пилот связался по радио с Сиэтлом и договорился о том, что скорая встретит их на аэродроме «Боинг филд»[219]. Полчаса спустя, в мигающей красными огнями машине, отец сидел рядом с мамой, держал ее за руку и обещал, что все будет в порядке. Парамедик заверил отца, что тот не мешает, и суетился рядом с ним, измеряя жизненные показатели мамы и передавая их по радио персоналу отделения интенсивной терапии, ожидающему в больнице.

По дороге мама продолжала повторять: «Я не могу ехать в больницу. Мы должны находиться в Нью-Йорке».

«Не переживай из-за этого», – ответил отец.

Фрэнк позвонил мне из больницы. Наступал рассвет, и я как раз собирался на работу. Он сообщил, что у мамы коллапс легкого и имеются тревожные признаки появления более серьезных проблем. Мы с Джен одели детей (Джули исполнилось шесть лет, Ким – два) и помчались в больницу.

Мама лежала в реанимации, и детей не пускали в ее палату. Я отправился навестить ее, оставив Джен с детьми в комнате ожидания.

Беверли выглядела бледной, но слабо улыбнулась, когда увидела меня. Глаза показались мне болезненными и мутными. Трубка капельницы от пластиковой бутыли, закрепленной на портативной металлической раме, тянулась к руке. Прозрачная жидкость неспешно стекала по трубке. Книга стихов Эмили Дикинсон и журнал «Вог» лежали на передвижной тележке слева от нее. Отец сидел, сгорбившись, на стуле с прямой спинкой справа, выглядел он очень усталым.

«Ты брился сегодня утром?» – спросила мама, пристально глядя на меня.

Я смущенно признался, что нет. Ощущал себя маленьким мальчиком, которого проверяют, нет ли грязи за ушами.

Она нежно улыбнулась.

Я подождал, пока врачи займутся ею. Мама сказала, что у нее воспаление легких, но заверила, что все в порядке. По ее словам, о ней хорошо заботились. Я вспомнил, но не упомянул о том, что ее мать, Маргерит, умерла от пневмонии в возрасте пятидесяти одного года. Глядя на маму сверху вниз, подумал о ее возрасте: сорок семь лет.

Врачи не разрешали долгих визитов, поэтому мне пришлось уйти через несколько минут. Отец вышел со мной в коридор, сказав, что хочет зайти в кафетерий, выпить чашечку кофе. Он сообщил, что вечером поселится в гостинице рядом с больницей, чтобы находиться рядом с мамой.

«Ты можешь пожить у нас», – предложил я.

Он отказался, сказав, что наш дом маленький, и к тому же он хочет быть рядом с мамой.

После этого Джен навестила маму, и только на следующий год я узнал, что произошло во время их разговора. Беверли сообщила ей, что у нее совсем не воспаление легких, а мне она сказала неправду. На основании рентгеновских снимков у врачей появились подозрения на рак легких, и они назначили дополнительные обследования. Мама сказала, что, по ее мнению, я не готов услышать такую новость, если диагноз подтвердится.

«Ты сильнее Брайана, – добавила мама. – Я пока не хочу, чтобы он знал. Он такой же, как я. Будет переживать всю ночь».

Мама призналась, что несколько недель назад поняла серьезность своей болезни, но побоялась обратиться по этому поводу к специалисту. Несколько раз повторяла про себя молитву против страха, так красиво написанную в «Дюне» ее любящим мужем:

«Я не должна бояться. Страх убивает разум. Страх – маленькая смерть, которая приводит к полному уничтожению. Я встречусь со своим страхом лицом к лицу. Я позволю ему пройти надо мной и сквозь меня. И, когда он уйдет, я обращу свой внутренний взор на его путь. Там, где пройдет страх, не останется ничего. Останусь только я».

Она не спала по ночам, впадая в депрессию, беспокоясь о своем состоянии и о том, как будет оплачивать счета. Отец выписывал чеки и переводил средства между счетами, не оставляя четкого следа, который она могла бы проконтролировать.

Джен совсем не ощущала себя сильной, но старалась этого не показывать. Она и сама находилась на грани срыва, с трудом сдерживая слезы. Не в силах вымолвить ни слова, она обняла женщину, которая стала для нее матерью.

После долгих объятий Джен отстранилась и сказала: «Я люблю тебя, Бев. Буду молиться за тебя».

«Я тоже тебя люблю. – Мамины глаза увлажнились, наполнились болью при мысли о разлуке. – Я получаю наилучший уход. Врачи делают все возможное».

Вскоре, без моего ведома, маме диагностировали неоперабельный рак легких в терминальной стадии, по всей видимости, вызванный курением в течение большей части жизни. Две пачки «Лаки страйк» в день, марки с очень высоким содержанием смолы, никотина и угарного газа, сделали свое дело. Врачи назвали опухоль плоскоклеточной карциномой, расположенной в области левой верхней доли.

Мама особенно расстроилась, когда услышала, как врач говорит медсестре: «Давайте ей все, что она хочет». Это означало, что они сдались и для них не имеет значения, какие обезболивающие препараты она принимает и что ест.

Она проконсультировалась с двумя врачами, и самый оптимистичный прогноз давал ей пятипроцентный шанс продержаться более шести месяцев. После этого она начала проходить назначенные ей курсы химии и кобальтовой лучевой терапии.

Отец отменил встречи в Нью-Йорке. Он также отложил работу над «Арракисом», уделяя книге всего несколько часов в день или не уделяя вообще, чтобы сосредоточиться на новой задаче – помочь маме получить наилучшую медицинскую помощь. Пока она проходила курс лечения, отец обрывал телефонные линии, спрашивая совета у всех, о ком только мог подумать. Фрэнк хотел предоставить маме самые современные технологии, даже если для этого придется вывезти ее из страны. Облучение и химиотерапия атаковали болезнь с двух сторон, а отец сосредоточился на третьей – поездке в Мексику за лаэтрилом, также известным как «витамин В₁₇», который получают из абрикосовых косточек. Шансы мамы были невелики, но отец боролся за каждую долю процента.

В результате исследования отец решил, что для мамы лучшим вариантом станет химиотерапия и лучевая терапия в США, а затем лечение лаэтрилом в Мексике, поскольку в Штатах закон запрещал подобные процедуры[220].

Бейб прислала из Такомы католическую монахиню – сестру Жанну из монастыря Святого Льва – навестить маму. Монахиня подарила ей четки и наплечник. Вернувшись в монастырь, сестра Жанна руководила двадцатью монахинями, которые молились за здоровье мамы. Несмотря на пожизненную неприязнь к религии[221], мама любезно приняла внимание. С годами она стала сожалеть об отсутствии связи с Богом в жизни и, оказавшись на пороге смерти, пыталась наверстать упущенное.