Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 56)

К началу тысяча девятьсот семьдесят четвертого года отец уже вовсю работал над «Арракисом», книгой, которая, по его ожиданиям, получалась объемнее «Мессии Дюны», вероятнее всего соразмерной с первым романом. Наконец, он отодвинул другие проекты в сторону, сделав написание этого текста приоритетной задачей.

Фрэнк стремился обозначить экологическую тему в кульминационном романе ярче, чем в «Мессии Дюны», но он не хотел переусердствовать, заискивать перед влиятельными экологическими группами ради продаж. Предстояло найти золотую середину. На протяжении большей части пятидесятых годов прошлого столетия Фрэнк не сумел продать большого количества рассказов потому, что писал их, не учитывая специфики рынка. Для издателей произведения не подходили по тематике, объему или попросту оказывались непопулярны. Редакторы говорили, что придется вносить существенные правки либо ждать, пока изменится рынок, чтобы найти своего читателя.

В тысяча девятьсот пятидесятых годах редакторы один за другим отклоняли его рукописи. Теперь он был востребован, что стало для отца непривычным обстоятельством. Читатели и редакторы жаждали новых историй о «Дюне», и Фрэнк понимал, что ему следует дать им то, чего они так ждут, в определенной степени. В конце концов, он писал для конкретного рынка. У него накопились важные послания, которые он хотел донести, а из-за «Мессии Дюны» возникло много недоразумений.

Бернард Закхайм, приятель отца, художник, неизменно включал в свои картины и скульптуры политические призывы к наказанию за Холокост и религиозные цитаты. Точно так же отец хотел, чтобы его собственные важные послания содержались в каждом романе, и включал их в «Дракона в море», «Долину Сантарога» и «Дюну» – книги, которые показывали хорошие или превосходные продажи. Он пришел к выводу, что секрет успеха заключается в том, чтобы ставить на первое место приключения, захватывающий сюжет, а затем вплетать в него уроки и послания. Читать проповеди читателям не следовало.

«Во время написания третьей части “Дюны”, – вспоминал отец, – ко мне пришло осознание, что книги должны приносить удовольствие, ведь я работаю в индустрии развлечений. Если я хочу, чтобы читатели продолжали переворачивать страницы, все остальное – второстепенно».

Он нащупал правильный баланс.

Мы отправлялись в Ксанаду вчетвером: Джен, я и наши дочери – четырехлетняя Джули и малышка Ким. Мы регулярно ездили в Порт-Таунсенд, приезжали на выходные и оставались у родителей на одну-две ночи. Если у отца случались дела в Сиэтле, например проходила презентация книги, мы собирались вместе за ужином в ресторанах или у нас дома.

Мама ощущала себя неловко, когда ее называли «бабушкой» или «бабулей» из-за намека на возраст, поэтому научила внучек обращаться к ней «Нона», как она сама называла свою бабушку по материнской линии. Фрэнка она предложила называть «Панона». Ни одно из прозвищ не прижилось, хотя у детей появилась привычка называть Беверли «Нанна», как я раньше называл собственную бабушку по материнской линии, Маргерит. Мама приняла это без возражений, так же как и обращение «дедушка» к Фрэнку.

Мама брала уроки приготовления сычуаньской кухни в классе, организованном рестораном в Бельвью, в пригороде Сиэтла. Однажды вечером родители устроили там званый ужин для друзей и родственников. Мы сидели за длинным столом, в центре которого на блюде лежал огромный лосось, приготовленный по-сычуаньски. Отец сидел во главе и развлекал всех присутствующих историями. Посреди одного запутанного рассказа он встал и подошел к блюду с рыбой. Пальцами вытащил из лосося глазное яблоко, сунул его в рот и проглотил целиком, пока мы в ужасе смотрели на это. «Настоящий деликатес», – сказал он с мальчишеской ухмылкой.

Каждый раз, видя отца, я наслаждался его веселой, игривой стороной, той гранью личности, которая, пока мы жили вместе, открывалась мне лишь изредка.

С тех пор как в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году умер мой дед Ф. Г., бабушка Бейб, которой на тот момент исполнился семьдесят один год, жила одна в трейлере в Вейдере, штат Вашингтон, в ста милях к югу от Сиэтла. Родители часто навещали ее, и мы тоже. Иногда я подвозил бабушку на семейные мероприятия и обратно. Но она старела, и отец беспокоился о ней. Поэтому в начале тысяча девятьсот семьдесят третьего года он перевез ее к себе в Порт-Таунсенд, обустроив для нее жилище на первом этаже с собственной кухней и ванной. Поступая так, он проявил свою щедрую, любящую натуру по отношению к матери, которая большую часть жизни пила и была далеко не лучшим родителем.

Бейб составляла компанию маме, пока отец писал, и помогала вести домашнее хозяйство. Но временами бабушка становилась деспотичной и своенравной, особенно когда дело касалось чистоты в доме. Однажды мама вернулась домой и обнаружила старушку на лестнице у стены дома, моющей окна второго этажа!

«Я просто не знаю, что с ней делать», – пожаловалась мама Пенни.

Отец попытался поговорить с Бейб, но ушел, качая головой. «Она такая упрямая!» – воскликнул он. Отец придумал обмотать лестницу цепью и повесить на нее замок, что и сделал.

Джордж Карлсон, бывший руководитель предвыборной кампании республиканцев, который в тысяча девятьсот пятидесятых годах нанимал отца на работу, теперь вел на местном телевидении программу о путешествиях под названием «Нортвест тревелер»[216]. Карлсон выпустил репортаж о последних романах отца. Впоследствии он стал его агентом по организации выступлений.

Если планировался перелет, родители нанимали небольшой самолет и пилота в международном аэропорту округа Джефферсон. Они летали в Сиэтл, где либо мы с Джен встречали их, либо они брали такси. Карлсон регулярно выражал беспокойство по поводу безопасности самолетов, на которых часто летал Фрэнк, и пытался отговорить его от их использования. Отец слушал, но не отказывался от привычек. И, несмотря на научный склад ума, превозносящий логику и отвергающий суеверия, часто полагался на астрологические и другие методы предсказаний мамы относительно наиболее безопасного времени для путешествий.

Глава 21

Новое препятствие

Я работал в Страховой компании Северной Америки в должности страховщика коммерческой недвижимости. Обычно в пятницу вечером после трудовой недели я забирал Джен и детей и отправлялся на паромный причал в центре Сиэтла. После недолгого ожидания, окруженные машинами и пассажирами, мы садились на паром до острова Бейнбридж. Оттуда предстоял примерно час езды на север, по знаменитому плавучему мосту через Худ-канал, до Порт-Таунсенда.

В конце длинной подъездной дорожки, посыпанной гравием, стоял дом родителей А-образной формы, с двумя спальнями, выступающими влево и вправо. Гараж на две машины находился под правым крылом, в котором на втором этаже располагалась хозяйская спальня. Мы сворачивали налево, на парковочную площадку, и шины автомобиля слегка скользили по рыхлому гравию. Обычно мы видели, как мама работает на кухне, а когда выходили из машины, широкоплечий бородатый отец сбегал по лестнице, улыбаясь и окликая нас.

Позади него, над входными дверями, виднелся большой деревянный круг с писательским пером. Статуя горгульи с ужасающим древним лицом стояла на земле у подножия лестницы, среди кустов рододендрона и азалии. Отец, подмигивая, утверждал, что она отгоняет злых духов.

В доме неизменно витал манящий аромат готовки и кофе, а иногда мама или Бейб выставляли в кухне остывать на решетках яблочные, ягодные или тыквенные пироги. Я крепко обнимал женщин и целовал в щеки, ощущая мягкость маминой кожи и морщинистую грубость бабушкиной. Иногда мама просила меня попробовать соус, как я делал в детстве. Затем отец выводил меня на улицу и показывал дом, обсуждая все, что они с мамой добавили со времени нашего последнего визита, а также грандиозные архитектурные планы, которые он строил на будущее.

Время от времени он оставлял для меня экземпляр своей новой книги на черном пластиковом столе между кухней и прихожей и подписывал ее с личным посланием для меня и моих девочек. Но, поскольку я все еще питал чувство обиды, я не читал его книг. Они стояли дома на книжных полках.

Только в начале тысяча девятьсот семьдесят четвертого года я предпринял попытку прочитать «Дюну». После сорока страниц я сдался. У меня не получалось вникнуть в суть книги. Она казалась мне запутанной, сложной и полной странных выражений. Вместо этого я открыл тот самый экземпляр «Дракона в море» и остановился на форзаце, где почти два десятилетия назад Фрэнк Герберт оставил личное послание «сыну номер один». За все эти годы я пролистал только первые несколько страниц, но теперь прочитал книгу от начала до конца и получил удовольствие.

В следующий раз, когда мы увиделись с отцом в Порт-Таунсенде, я похвалил роман. В ответ Фрэнк просиял и взял с кухонной столешницы экземпляр «Мессии Дюны». Открыл ее на титульном листе и несколькими уверенными штрихами золотой шариковой ручкой «Кросс»[217] оставил мне, Джен и нашим девочкам небольшое пожелание, затем перечеркнул свое напечатанное имя и расписался под ним.

Я спросил его, почему он так подписывается.

Наставительным тоном отец сообщил мне, что этот обычай «стар, как английская словесность», и появился еще в конце пятнадцатого – начале шестнадцатого века, когда книги впервые начали печатать. Отец рассказал, что авторы того времени привыкли видеть свои книги написанными от руки, витиеватым почерком переписчиков. Когда они видели свои имена напечатанными, то считали, что в них не хватает индивидуальности, той близости, к которой они стремились в общении с читателем. Поэтому они начали вычеркивать свои имена и подписывать каждый экземпляр. Отец начал делать так в шестидесятых годах двадцатого века, это стало его визитной карточкой.