Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 35)
«Экзаминер», которая сокращенно именовалась отцом и другими сотрудниками как «Экс», принадлежала корпорации «Херст» и выступала флагманом сети, самой первой газетой, которой владел и управлял Уильям Рэндольф Херст-старший. Редакция «Экзаминера» располагалась в старом здании, солидном и нарядном, и там по-прежнему кипела жизнь. Среди газетчиков это место считалось священным.
Каждый будний день с утра и до обеда отец писал или занимался исследованиями. После трех часов дня он отправлялся на Третью улицу возле Вифлеемской металлургической компании, где садился на городской автобус. Тот отвозил его в центр города, в здание «Экзаминера» на углу Третьей и Маркет-стрит.
«Я писал по утрам, тратил лучшее на себя, – вспоминал отец. – “Экс” получал остатки».
Проработав некоторое время, он отправился к редактору отдела книжных обзоров в газете и сделал интересное заявление. В обмен на бесплатные книги Фрэнк предложил в свободное время писать рецензии, которые затем будут доработаны редактором.
«Я быстро читаю, – сказал Фрэнк Герберт, – а когда сажусь за пишущую машинку, она стрекочет как пулемет».
Предложение было принято, и отец получил доступ к множеству книг, находящихся у сотрудников отдела книжных обзоров. Он выписал широкий список художественной и научно-популярной литературы и выбрал книги, преимущественно научные, которые хотел бы оставить себе: труды по истории (в частности, арабской), религии, психологии, экстрасенсорике, экологии суши, геологии, лингвистике, антропологии, ботанике, навигации…
Уильям Рэндольф Херст-старший, легендарная личность, в прошлом сам работал в здании «Экзаминера». Cтарые газетные подшивки традиционно хранились в так называемом морге. Однако ни в одном издании Херста подобное название не использовалось, поскольку «Старик» питал отвращение ко всему, связанному со смертью. В редакциях его изданий это место называлось «Библиотека».
Проработав в газете шесть месяцев, отец однажды вечером зашел в библиотеку «Экзаминера» и заметил на столе несколько больших томов толщиной с фотоальбом. Как всегда любознательный, он открыл один и поразился, обнаружив оригинальные сообщения Херста, умершего в тысяча девятьсот пятьдесят первом году.
Фрэнк Герберт глубоко вздохнул и огляделся. Он не знал, где хранятся эти альбомы, но понимал, что их не следует выбрасывать. Он находился в библиотеке один.
Если Херст отправлял записку, телеграмму или послание, они сохранялись в альбомах. Это были его распоряжения, оформленные в хронологическом порядке. Некоторые из них, по словам отца, поражали до глубины души. В одной телеграмме, отправленной из Херст-касл в Сан-Симеоне, сообщалось что-то вроде: «Кто написал заголовок в верхней части третьей колонки на восьмой странице первого воскресного выпуска? Увольте этого человека».
В нескольких телеграммах главному редактору предписывалось отправить в Сан-Симеон фотографа и репортера. Фотограф требовался, потому что у него имелся автомобиль. Они должны были приготовить приблизительно пятьдесят одну порцию жареного цыпленка, двадцать восемь порций капустного салата и шестнадцать пирожных и погрузить все это на трехчасовой поезд до Сан-Симеона. Херст устраивал вечеринку.
Отец закрыл альбомы и посмеялся про себя.
На почве парусного спорта отец подружился с известным художником из Сосалито по имени Варгас. Варгас также был знаком с мастером дзен Аланом Уоттсом, поскольку они жили по соседству в Сосалито, прямо через мост Золотые Ворота от Сан-Франциско. Отец выразил заинтересованность в том, чтобы взять интервью у Уоттса для статьи в журнале «Экзаминер», Варгас организовал встречу. Для отца это был непростой случай. Он хотел побольше узнать о самой неуловимой из всех религиозных философий, с которыми ему приходилось сталкиваться, – о дзен-буддизме. Он прочитал все, что когда-либо написал Уоттс, и выписал внушительных объемов заметки из его и других работ о дзене для своей книги о пустыне – романе, который так и не продвинулся дальше. Теперь Фрэнк Герберт хотел обобщить прочитанную им информацию и услышать, что мастер скажет лично.
Уоттс жил на старом списанном пароме «Сосалито», пришвартованном в живописном городке с таким же названием. Проход, в котором приходилось нагибаться, вел из жилища Уоттса в дом другого пассажира, Варгаса. Отец и Алан Уоттс оказались очарованы обществом друг друга и подружились. Уоттс часто приглашал Фрэнка на ужин и беседы, подавал блюда восточной кухни на черно-белом фарфоре в черно-белой комнате.
«Все происходило в духе дзена, – вспоминал отец, – но беседы были католическими в общечеловеческом смысле».
Уоттса особенно поразило одно из замечаний отца о том, что личность человека можно сравнить с примесями в алмазе. «Ценность камня определяется его примесями»[119], – сказал он.
Это был пик восточного периода Фрэнка Герберта. Помимо встреч с Уоттсом, обширных исследований, восточной мебели в доме, написания иероглифов кандзи и гадания с помощью «И Цзин» отец называл меня «cыном номер один», а Брюса – «cыном номер два». Несколько раз в неделю мы ели китайскую или японскую еду. Также мы с братом получили в подарок китайские думательные шапочки и наборы бумаги для оригами. Отец повесил календарь из китайского квартала на стену своего кабинета. Он подарил маме красивое черно-красное кимоно, которое она надевала по особым случаям.
Отец был счастлив в «Экзаминере», и, благодаря возросшему совокупному доходу, который приносили родители, мы смогли позволить себе жить немного лучше. Мы задолжали деньги множеству людей, в том числе папиной тете Пег, маминой тете Рут, Джеку Вэнсу, Флоре, предприятиям в разных городах, в которых мы жили, и наконец, налоговому управлению. Мама составила бюджет и регулярно производила ежемесячные платежи для погашения наших долгов.
В тысяча девятьсот шестьдесят первом году отец увлекся здоровым питанием, заполнив полки и холодильник множеством продуктов, которые мы с Брюсом терпеть не могли, включая восточные травы, тофу и говяжий язык. Убежденный, что в говяжьем языке содержится больше питательных веществ и белков, чем в любом другом виде мяса, отец заставлял нас есть эту отвратительную субстанцию в самых разнообразных формах, в том числе бутерброды с языком, намазанные майонезом, и рагу из языка – от обоих блюд меня тошнило сильнее, чем от зеленых потрохов моллюсков. Я ненавидел язык в любом виде, особенно его мякоть, усыпанную отвратительными маленькими бугорками.
Отец также начал употреблять большое количество витаминов в таблетках (особенно витамина С) и добавлял в пищу пивные дрожжи, посыпая ими большинство блюд. Последние обладали довольно резким вкусом, но я к ним привык и даже полюбил. Отец утверждал, что они придают нам сил. Он также превозносил достоинства меда как природного источника энергии и хранил на кухне несколько сортов. Мы с Брюсом протестовали (но безуспешно) против той отвратительной смеси из уксуса и меда, которую отец подавал нам на завтрак.
Время от времени мы с братом нарушали одно из самых часто повторяемых правил в нашем доме, и крошки попадали в одну из баночек с медом.
«Кто накрошил в мед?» – во все горло вопрошал отец.
«Беда», – думал в этот момент виновник.
Обычным наказанием за крошки в меде стала длинная лекция и очередная демонстрация правильного способа. «Запоминай!» – раздраженным тоном объяснял отец, опуская в банку чистый нож для масла. Вытащив, медленно крутил, стараясь, чтобы мед не капал. Держал нож над куском цельнозернового тоста, позволяя золотистой субстанции стечь вниз.
«Видишь? Лезвие никогда не касается тоста. Теперь оно останется чистым, и ты сможешь снова обмакнуть его в мед».
«Хорошо, папа», – отвечал кто-то из нас. Мы с Брюсом обещали в следующий раз все сделать правильно. В любом случае нами двигали благие намерения…
Перед каждой лекцией он произносил знакомые слова: «Я прошу вашего полного внимания». Он все время повторялся, что частично объясняет, почему мы с Брюсом почти не слушали его. Мы понимали, что это рискованно, но иногда это становилось просто невыносимо. Отец трепетно относился к мелочам и ожидал от нас совершенства. Как и большинство героев его рассказов, он был очень внимателен. Каждое наше действие рассматривалось через мощный микроскоп. Его внимание к сущим пустякам происходило из стремления управлять домом с военной точностью, чтобы вокруг него все было упорядочено, – принудительная среда позволяла ему безмятежно творить.
Родители процветали в Сан-Франциско. Погрузившись в культуру одного из величайших регионов мира, они пустили корни. Мама даже связала крючком большой ковер с картой Сан-Франциско, на котором отметила места расположения нашего дома, редакции «Экзаминера» и универмага «Уайт хаус». На заднем дворе цвели мамины розы, она регулярно ставила вазы со срезанными цветами на обеденный стол.
Отца уже полностью поглотила работа над большим романом, действие которого разворачивалось в пустыне. В ходе исследований он в конечном итоге прочитал более двухсот книг. Так тщательно изучал восточные и арабские языки и литературу, что мог думать и писать на них. Открыл для себя японские поэтические формы хайку и танка и очаровался их первозданной простотой и изяществом. По его мнению, они обладали странной, нездешней силой, в которой отражалась суть всей жизни.