Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 34)
Не сумев найти издателей, отец посчитал, что Лертон потерял веру в его способность создавать хорошие, востребованные на рынке рукописи. Обсуждая «Маленькое окошко», Лертон сразу ответил, что рассказ подобного объема будет нелегко продать, но уточнил, что тем не менее
Использование этого слова в очередной раз привело отца в бешенство. Он сказал, что любой, кто использует это слово, заранее подразумевает провал, и в ответном письме обрушился на Лертона с критикой. Я лично слышал варианты этой обличительной тирады, где отец разбирал каждое слово.
Лертон не стал мириться с этим и написал отцу, что тому некого винить, кроме себя, за то, что он недостаточно хорошо проанализировал рынок журналов и книг.
Отец извинился. В глубине души он понимал, что проблема возникла по его вине, и винить в этом больше некого. Застрял в творческой глуши, пытался найти свой голос, найти себя. Не мог определиться с темой, объемом или жанром. Колебался между короткими историями, слишком длинными рассказами, чересчур маленькими повестями и романами, а также между обычными рассказами, криминальными историями, приключениями, детективами и научной фантастикой. Время от времени у него появлялись идеи для телевизионных программ. Большинство из них ни к чему не привели.
Фрэнк Герберт не мог удерживать внимание на чем-то одном, за единственным исключением. Рывками, иногда останавливаясь, он продолжал монументальные исследования для своего большого романа, книги-мечты, которую, возможно, никогда не удастся собрать воедино. Он отказался копировать другие стили или формулы, даже несмотря на то что у других авторов они оказывались успешными. Отец хотел написать что-то совершенно иное, необычайно сложное в интеллектуальном плане, в новой форме.
Весной тысяча девятьсот шестидесятого года мама использовала связи в сфере розничной рекламы и получила новую работу в сияющем городе на западе: в Сан-Франциско.
Нам с Брюсом пришлось бросить учебу в середине семестра, благо мы уже делали так раньше и опыта нам хватало. Пенни вышла замуж за Рона Мерритта, водителя грузовика, и они поселились в Стоктоне, создав новую ячейку общества.
Переезд в город у залива станет очень важным для отца. Он окажется в оазисе интеллектуализма и культуры, где его пытливый ум оценят по достоинству, в отличие от Стоктона.
Глава 13
Дзен и рабочий класс
Сан-Франциско предстояло очаровать нас почти на целое десятилетие. Пока мы ехали по шоссе на запад, удаляясь от Стоктона, я еще этого не знал и размышлял о преимуществах хранения вещей в картонных коробках в новой комнате. Таким образом, мне не пришлось бы постоянно собирать и распаковывать их. В скольких домах я уже успел пожить? Я сбился со счета.
Наш автомобиль, похожий на картофельного жука, тащил за собой прицеп. Мы не взяли с собой все наше имущество, поскольку большая часть наших вещей осела на складе у Хоуи в Сиэтле пару лет назад, а все остальное лежало у Ральфа и Ирэн Слэттери еще дольше.
Мы сняли квартиру в Потреро-Хилле в Сан-Франциско, рабочем районе с обветшалыми викторианскими домами, целый этаж на третьем этаже одного из зданий. Несколько месяцев спустя мы переехали в дом, освободившийся по соседству. Отец пошутил, что мы переехали из-за того, что нам не понравился район. Мы поселились в белом оштукатуренном доме, построенном примерно в тысяча девятьсот тридцатом году, с деревянными полами из клена и красной черепичной крышей.
Дом оказался небольшим, поэтому отец поставил свой письменный стол в столовой. Из старых портативных пишущих машинок уже «сыпался песок» (отец выражался подобным образом, когда что-то выходило из моды), поэтому он купил большую электрическую пишущую машинку «Олимпия», которая печатала быстрее и издавала более ровный звук, когда отец работал на ней.
В гостиной стоял черный плетеный диван и круглый китайский журнальный столик, покрытый красным лаком, с изображением черного дракона в центре и резными ножками, которые выгибались наружу. Когда отец читал маме свои рукописи, он сидел на диване, склонившись над страницами, разложенными на китайском столике, а она вязала крючком или шила. Каждые несколько мгновений глубоко затягивалась сигаретой, отчего кончик ее раскалялся докрасна. Увлеченная разговором, она часто не откладывала сигарету, а продолжала вязать, тщательно стряхивая пепел.
За короткое время родители завели много друзей-интеллектуалов: художников, поэтов, психологов, журналистов, писателей-фантастов. Они устраивали небольшие ужины, а после уединялись в гостиной, где до глубокой ночи разговаривали и пили вино с гостями. Прежде всего родители возобновили свои отношения с Джеком и Нормой Вэнсами, которые теперь проживали на другом берегу залива, в Окленд-Хиллз. Благодаря Вэнсам отец познакомился с известным писателем-фантастом Полом Андерсоном и его женой Карен, которые жили неподалеку. Три пары быстро подружились, часто вместе ужинали и ходили на прогулки.
Китайский журнальный столик в нашей гостиной стал символом растущего интереса отца к восточной культуре и мировоззрению. В его кабинете и по всему дому лежали книги, отражающие широкий спектр его мировоззрения, включая философию, историю, политику, мифологию, математику, религию, иностранные языки, пустыни, экологию, мифологию, науку и технику.
В Сан-Франциско мама научилась составлять карты и делать предсказания по книге «И Цзин» – китайской астрологии. Применяя новые навыки, а также другие методы предсказания, она однажды сообщила мне: «Брайан, ты женишься на блондинке» (что окажется правдой). После того, как она показала мне, как работает «И Цзин», я не мог отложить книгу.
Она также предсказала, что однажды умрет в далекой стране (что тоже окажется правдой). После этого она сидела в гостиной, вязала и жаловалась на это Фрэнку, потому что ей так хотелось повидать мир. Маме это казалось почти забавным, но отец чувствовал ее страх, потому что в прошлом она делала точные предсказания. Всю свою жизнь мама шла рука об руку с паранормальными явлениями.
Это пугало ее, но немногие темы интриговали маму так же сильно. Поэтому время от времени она как наркоманка погружалась в опасную сферу предсказаний.
Отец поцеловал ее и сказал, чтобы она не волновалась. «В конце концов, дорогая, твои предсказания не всегда сбываются!»
Мама задумчиво вернулась к вязанию. Для нее предсказания имели значение, и она никогда ими не пренебрегала.
«Не знаю, где я умру, – бодрым тоном проговорил отец, – но представляю себе, как это случится. Я буду сидеть за машинкой и сочинять историю».
Примерно в это же время отец самостоятельно изучал кандзи, китайские иероглифы, используемые в современной японской письменности. Он смешал черные чернила в каменной чернильнице и толстой кисточкой вывел иероглифы на больших листах рисовой бумаги, следуя художественной технике этих культур. Бумага оказалась тонкой и сморщилась вокруг надписей.
Вскоре после переезда в Сан-Франциско отец избавился от «Нэша». Он договорился о фиксированной ежемесячной ставке для таксистов, которые будут возить маму в универмаг «Уайт хаус»[117] и обратно, где она писала рекламные объявления для вывесок модной одежды. С тех пор каждое буднее утро в назначенное время к дому подъезжал красно-зеленый автомобиль компании «Ветеран Кэб». Поездка в одну сторону до места работы в универмаге «Уайт хаус» занимала двадцать пять минут. Теперь, наконец, отец освободился от необходимости подвозить маму.
Я играл на трубе в школьном оркестре средней школы Эверетта. Маме нравилось, однако отец строго-настрого запретил мне репетировать, когда он пишет. Тем не менее он, вероятно, питал некоторую симпатию к моей музыке (хотя никогда не говорил об этом), поскольку посвятил ей юмористическое стихотворение-хайку, которое звучало примерно так:
Однажды в школе я поссорился с будущим футболистом, который со временем попадет в Зал славы, небезызвестным О. Джеем Симпсоном. В возрасте тринадцати лет я имел привычку носить дешевые шариковые ручки в кармане рубашки. Что-то вроде стиля ботаника шестидесятых, только без пластиковой подкладки в кармане или логарифмической линейки. Я находился во дворе школы, а жилистый чернокожий парень примерно моего роста подошел и вытащил из моего кармана ручки и бросил их на землю. Я весил больше, и, на мой взгляд, он не выглядел очень крутым.
Но за его спиной стояли двое друзей.
«Подними ручки», – сказал я.
«Заставь меня», – ответил парень, свирепо уставившись на меня.
Я толкнул его, он пихнул меня в ответ.
«Наподдай ему, О. Джей, – подзадоривал один из его приятелей. – Наваляй этому белому парню».
Последовавшая за этим драка, в ходе которой не выявился явный победитель, оказалась быстро пресечена учителем физкультуры. У нас с О. Джеем больше не возникало конфликтов, и в конце концов мы подружились. Мы часто сталкивались в автобусе номер двадцать два, где у нас состоялось множество приятных разговоров.
Летом тысяча девятьсот шестидесятого года отец вернулся в газетную индустрию. Устроился ночным фоторедактором в редакцию «Сан-Франциско экзаминер»[118] и работал в смену с четырех часов дня до полуночи. Проверенная, надежная профессия журналиста, запасной вариант для относительной финансовой безопасности. Благодаря высочайшей квалификации и способностям Фрэнк Герберт мог получить любую должность в этой области, стоило только попросить, хотя зачастую делал все возможное, чтобы избежать этого.