Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 33)
Лертон Блэссингейм продолжал настаивать на том, чтобы Фрэнк присылал больше материала, и сделал несколько неосторожных замечаний по поводу низкого качества рассказов, которые разозлили отца. Фрэнку Герберту становилось все труднее отправлять рассказы в Нью-Йорк по причинам, которые он не мог точно определить. Отношения с Лертоном, журналами и издательствами научной фантастики становились натянутыми, приобретали все более негативный оттенок.
Фрэнк хотел писать статьи для серьезных журналов, которые щедро оплачивались, а не научно-фантастическую беллетристику по четыре-пять центов за слово. «Я барахтался, – признается он мне много лет спустя, – не зарабатывая достаточно. Беверли была терпелива, но хотела купить дом, положив конец нашему кочевому образу жизни. Она не жаловалась, но я знал, что ей хочется остепениться. Мне почти исполнилось сорок лет, и я мало чем мог похвастаться».
Его книга о пустыне становилась слишком объемной, и он не мог даже представить себе ее окончание. Чтобы история смотрелась органично, отец хотел создать вселенную и несколько цивилизаций – гигантская, обескураживающая задача, из-за которой он погряз в исследованиях.
До сих пор он почти ничего не написал. Только разрозненные сюжетные идеи, небольшие отрывки и характеристики. Его личная библиотека росла. У отца стояли картонные коробки, полные заметок.
Чтобы подзаработать, он задумался о написании телевизионных сценариев и купил несколько книг об этом ремесле. Ему пришла в голову идея телевизионного шоу о человеке-рыбе, водяном с перепончатыми лапами, и он потратил время на написание синопсиса. Студия MCA в Беверли-Хиллз проявила интерес к проекту, и он отправил им сценарий через своего киноагента, Неда Брауна. Шоу не продалось[107].
В последующие годы отец писал и другие сценарии, но безуспешно. Возможно, проблема, как бы парадоксально это ни звучало, заключалась в том, что он редко смотрел телевизор. Первый телевизор появился у нас в доме на Холл-авеню, старый портативный «Зенит», подаренный другом семьи[108].
Примерно в это же время отец познакомился с трудами Алана У. Уоттса о дзене, в частности с «Мудростью уязвимости»[109], которая постулировала отказ от безопасных способов воздействия в пользу неопределенности и ненадежности. Уоттс рассуждал о парадоксе, при котором отказ от безопасных действий открывает человеку доступ к невыразимым духовным истинам, которых иначе невозможно достичь.
Фрэнк Герберт придерживался похожих убеждений, что естественное равновесие во Вселенной не является стабильной, фиксированной точкой или состоянием бытия.
Напротив, оно представляло собой изменчивую сущность, всегда открывающую новые грани и новый опыт. Отец верил, что человеку, чтобы войти в гармонию с Вселенной, нужно находиться в равновесии с меняющимся состоянием природы и человеческого общества. Нужно рисковать.
Таким образом, во многих своих рассказах он подчеркивал важность приспособляемости, и его героям часто приходилось адаптироваться, чтобы выжить.
Так происходило и в нашей семье, с постоянными переездами с места на место. Я всегда оказывался новичком в новом районе, в школе, и мне приходилось вписываться в незнакомые социальные и образовательные структуры.
Отец сказал мне, что без перемен, без постоянных испытаний что-то в человеческом сознании засыпает. «Вот почему я продолжаю двигаться, – говорил он, – продолжаю искать новые впечатления».
Мама написала серию рекламных объявлений для «Смит энд Лэнг», которые получили национальные награды и известность по всей стране. Первое объявление звучало примерно так: «Мы рады открыть “Смит энд Лэнг”, потому что наши корни уходят глубоко в долину Сан-Хоакин».
Оно было приурочено к открытию нового магазина, пришедшему на смену сгоревшему.
Впоследствии многие магазины на Восточном побережье подхватили этот лозунг и стали говорить что-то вроде: «Наши корни уходят глубоко в долину Вирджинии» или «Наши корни уходят глубоко в горы Катскилл».
В тысяча девятьсот шестидесятом, в канун Нового года, прожив в Стоктоне меньше двенадцати месяцев, отец достиг эмоционального дна в своей карьере. В тысяча девятьсот пятьдесят девятом году доход от писательской деятельности составил всего несколько сотен долларов за счет пары научно-фантастических рассказов и небольших процентов от продажи «Дракона». С учетом денег, которые он задолжал коллекторам, в том числе налоговому управлению (которое наложило на его активы федеральный налоговый арест), наш капитал провалился ниже нуля. Отец даже заложил мое пособие.
В Стоктоне Фрэнк написал рассказ под названием «Железная дева»[110], забавную историю с сильным сексуальным подтекстом примерно на четыре с половиной тысячи слов, но ряд издателей отклонили его. Позже отец переписал его под псевдонимом-анаграммой Эфраим Терберг, но это также не принесло успеха. Редакторам рассказ пришелся по вкусу, но по ряду причин, в частности из-за объема и довольно банальной концовки, он не совсем соответствовал их запросам.
Примерно в тот же период отец написал еще один рассказ, объемом в двенадцать тысяч слов, под названием «Маленькое окошко»[111] о греческом сапожнике и его юном племяннике, которые работали в подвальной мастерской. Внутри было крошечное окошко, из которого открывался вид на обувь и ноги прохожих, снующих снаружи. Работники оценивали каждого человека с точки зрения носимой им обуви, в этой истории Фрэнк Герберт сделал ряд интересных психологических замечаний о разных типах людей.
Действие рассказа разворачивалось вокруг банды головорезов, которые захватили мастерскую с намерением использовать ее в качестве базы для ограбления бронированного автомобиля, совершавшего регулярные облавы по окрестностям. Здесь Фрэнк излагал историю об ограблении такого автомобиля, рассказанную ему отцом.
Главным героем «Маленького окошка» стал молодой племянник сапожника по имени Пол – это имя однажды вернется, его примет главный герой «Дюны». Ранее отец также использовал это имя в «Приятеле Пола», неопубликованном рассказе о героизме во время урагана в южной части Тихого океана.
«Маленькое окошко» было толково написано, но ему недоставало объема. Лертон отправил его нескольким журналам, в том числе «Эллери Квинс мистери мэгэзин»[112] и «Альфред Хичкокс мистери мэгэзин»[113], поскольку они покупали криминальные, детективные и остросюжетные истории. Он также обратился к таким изданиям, как «Космополитен», но никто так и не проявил интереса.
Меня поразили несколько сцен ближе к концу рассказа. В одной из них Пол одолел молодого бандита и забрал его винтовку, из которой затем застрелил главаря банды, перебегавшего улицу. Целясь в главаря банды, отставив локоть, прижимая винтовку к плечу, Пол вспомнил слова армейского сержанта: «Веди его! Плавно!» В этом фрагменте Фрэнк руководствовался опытом, полученным от отца и дядьев, когда те обучали молодого охотника стрелять в бегущего оленя или летящую птицу.
Убив гангстера, совершив героический поступок, защитив жизни невинных людей, Пол чувствовал ужасные угрызения совести из-за того, что отнял чью-то жизнь. Это был Фрэнк Герберт, говоривший от чистого сердца. Во времена Депрессии ему приходилось охотиться, чтобы прокормить себя, он каждый раз испытывал муки совести, стреляя в дичь.
Отец придерживался философии ненасилия, которая в конечном счете приведет его к участию в движении за прекращение войны во Вьетнаме. Его антивоенные убеждения были напрямую связаны с его произведениями, касающимися экологии, в том числе еще не написанные работы «Дюна» (1965), «Зеленый мозг»[114] (1966) и «Новый мир или никакого мира»[115] (1970). Войны не только оказались разрушительны для людей, но наносили непоправимый ущерб окружающей среде.
Старый сапожник в «Маленьком окошке», проходя мимо своей лавки снаружи, заглянул в окно и впервые увидел, какой крошечной и грязной выглядела мастерская. Он сетовал на то, что провел там тридцать один год, но почти ничего не добился: всего лишь убогая тесная лавка с маленьким окошком.
Замечательная, пронзительная метафора на жизнь Фрэнка Герберта тех лет. Ему было тридцать девять, когда он написал этот рассказ… С тех пор, как в свой восьмой день рождения он заявил, что хочет стать писателем, прошел тридцать один год. Ремесло сапожника перекликалось с писательским ремеслом, и выходило, что крошечное окошко – то самое, через что отец смотрел на мир, который на самом деле совсем не тот, каким он его видел. Чем больше он исследовал этот мир, тем отчетливее понимал, как многого не знает, и это его расстраивало.
Фрэнк ужасно боялся, что жизнь проходит мимо него.
Свои лучшие произведения отец писал в потоке сознания, записывая слова, исходящие из глубин его существа… слова, рождавшиеся сами собой. Не думаю, что он в полной мере осознавал метафорические, полуавтобиографические аспекты «Маленького окошка». Отец предпринимал попытки провести психоанализ других людей, но зачастую не осознавал собственных мотивов.
Примерно в это же время Фрэнк в поисках издателя написал еще один рассказ под названием «Колючка в кустах»[116], напоминающий «Игру авторов». Как и там, действие происходило в маленькой мексиканской деревушке, сюжет закручивался вокруг таинственной иностранки, скрывающейся от прошлого. На этот раз ею была пожилая пользующаяся дурной славой хозяйка публичного дома с Аляски. Главным героем «Колючки» стал молодой художник, который влюбился в красивую, но хромоногую мексиканскую девушку, находящуюся под бдительным присмотром бывшей мадам. Множество издателей просмотрели рассказ, большая часть отзывалась о нем положительно. К сожалению, объем в восемнадцать тысяч слов вновь стал проблемой. Рассказ такого размера никуда не помещался.