Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 29)
Томпсон, который в разное время жил в Санта-Розе и Портленде, встроил паровой двигатель в старый «Студебеккер» и приводил машину в движение с помощью пара. Она исправно работала и заставила отца задуматься об альтернативных источниках энергии – концепции, которую он будет отстаивать два десятилетия спустя.
Называя себя последователем Джефферсона, Фрэнк Герберт восхищался вторым президентом США, Джоном Адамсом. Эти люди – Джефферсон, Адамс и Герберт – с подозрением относились к власть имущим. Отец добавил собственную интерпретацию, утверждая, что харизматичные лидеры чрезвычайно опасны. «Одно дело – совершать ошибки самому, – говорил он, – но, если ты харизматичный лидер и оступишься, миллионы людей могут последовать за тобой в пропасть».
В «Драконе в море» команда «Фенианского тарана» слепо следовала за капитаном Спарроу – опасная ситуация, по мнению отца. Это стало предвестником опасной структуры власти, которая сформируется вокруг Пола Атрейдеса, как позже напишет отец в цикле «Дюна».
Фрэнк скучал по району Пьюджет-Саунд в штате Вашингтон, где он родился. Это была его «Тара», и он написал там свои лучшие произведения, в том числе большую часть «Дракона». Мысль, вероятно, безумная, но в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году отец чувствовал нутром, что еще один переезд может дать ему необходимое вдохновение.
Мама, всегда готовая помочь, связалась со знакомыми специалистами по рекламе в сфере розничной торговли в районе Сиэтла и Такомы. По счастливой случайности в крупном универмаге в Такоме «Бон Марш»[95] появилась вакансия в отделе рекламы с немного более высокой зарплатой. Ее взяли, и руководство согласилось на просьбу матери о начале работы летом, после того как мы с Брюсом закончим текущие школьные семестры.
Пенни осталась со своей матерью во Флоренции, штат Орегон, на Тихоокеанском побережье.
Незадолго до нашего отъезда в штат Вашингтон приятель из избирательного штаба Хичкока рассказал отцу об исследовательской станции Министерства сельского хозяйства США, которая, по совпадению, находилась недалеко от Флоренции, в районе неустойчивых песчаных дюн, которые ветер гнал над зданиями и дорогами, засыпая их.
Высаживая растения, устойчивые к бедным почвам, Министерство сельского хозяйства США обнаружило успешный метод стабилизации дюн, препятствующий их перемещению. Благодаря успеху этого пилотного проекта чиновники со всего мира приезжали посмотреть на него. Среди заинтересованных стран находились представители Израиля, Пакистана, Алжира и Чили.
Отца это заинтересовало. Из своих исторических исследований он знал, что Сахара и другие пустынные регионы не всегда были безжизненными. Некогда зеленые и плодородные, эти земли поддерживали великие и могущественные цивилизации. Многие из них впоследствии оказались погребены под медленно надвигающимися безжалостными песками, причинившими больше разрушений, чем мог бы нанести любой захватчик.
Отец решил, что сможет написать статью об этом проекте. Он арендовал одномоторный самолет «Цессна 150» с пилотом и отправился во Флоренцию. Там он составил заметки и сделал фотографии. Информация соответствовала действительности: Министерство сельского хозяйства остановило наступление песков.
На обратном пути отец смотрел на песчаные дюны, которые походили на волны в огромном море, и чувствовал эмоциональный подъем. Он вернулся в Портленд и сосредоточился на очередном переезде.
Летом тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года мы сняли дом в Браунс-Пойнте, штат Вашингтон, к северу от Такомы. Одна из спален находилась на первом этаже, с окнами на улицу, отец переоборудовал ее в кабинет.
Он всегда мечтал о старинном письменном столе со сдвижной столешницей и вскоре после переезда приобрел такой у частного владельца, который дал объявление о его продаже. Стол был выполнен из темного дуба, с маленькими ящичками и нишами, а также подставками для бумаг, которые выдвигались справа и слева.
В новом кабинете отец расставил ряд справочников на полке над письменным столом. Печатная машинка «Олимпия» стояла рядом, на отдельном столике. На полу лежал коврик «Поющий ковбой», который мама связала крючком по моему рисунку; мексиканское серапе с серебряными зажимами отец перекинул через спинку стула. На стенах повесили календарь и старые морские карты с неточными, но причудливыми изображениями континентов. Отец разложил свои музыкальные бобины, установил катушечный магнитофон и колонки так, чтобы музыка наполняла весь дом. За всеми приготовлениями прошла почти неделя, прежде чем он написал хоть слово.
Наконец он приступил к работе над статьей, которую озаглавил «Они остановили наступление песков». Быстрое, отрывистое жужжание печатной машинки превратилось в постоянный фоновый шум, который я почти не замечал. В то время отец начинал писать в полночь и трудился по крайней мере до восьми утра. Таким образом, у него появилось спокойное время, когда его никто не тревожил. Печатная машинка, с разрешения матери, заменяла отцу любовницу. В неопубликованном хайку он описал, на что походили ночи в то время:
Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь печатал так быстро, как отец. Не решаюсь назвать это слепым методом, поскольку его пальцы так быстро скользили по клавишам, что казалось, вообще их не касались. Когда я брал интервью у Хоуи Хансена, ближайшего друга отца, он поделился:
«Фрэнк был прирожденным машинистом. Не встречал человека, который мог бы сидеть и во время разговора, подобного нашему, печатать с такой скоростью, что виднелись лишь летающие по клавишам пальцы, а в конце он вынимал из машинки страницу и отдавал готовый текст. Фрэнк всегда так делал. Я постоянно винил его в хвастовстве, а он отвечал: “Что? Хвастаюсь? Ты прекрасно знаешь, что я выше этого”. Затем мы громко смеялись».
Иногда, притаившись, я наблюдал через открытую дверь или окно во дворе за тем, как отец работает в кабинете. Если он не печатал, то редактировал страницы ручкой или карандашом, что-то быстро набрасывая. Отец разговаривал сам с собой, читал диалоги вслух. В то время я не был писателем и не понимал преимуществ этого приема, который позволяет сделать диалог более реалистичным и плавным. Как-то раз я услышал, что сумасшедшие люди разговаривают сами с собой, и, сложив два плюс два, решил, что отец, похоже, не в своем уме. Фрэнк сильно отличался от отцов других детей своей бородой и богемным образом жизни. Он не работал на постоянной основе, не играл со мной в мяч на заднем дворе и не водил на бейсбольные матчи, как это делали обычные отцы. Даже не позволял нам смотреть телевизор.
Каждое утро отец отвозил маму на работу в магазин «Бон Марш» в центре Такомы, а затем забирал ее после обеда. Наша машина, серый «Студебеккер» модели тысяча девятьсот пятидесятого года, походила на кабину странного самолета на колесиках. Ежедневные поездки занимали у него в общей сложности полтора-два часа в день и были необходимостью, поскольку мама отказывалась садиться за руль, особенно в условиях городского движения.
Она во многом зависела от него – беспомощная, словно младенец. Но и отец полагался на маму. Она редактировала его рукописи и печатала окончательные варианты. Внимательно слушала и вносила предложения, когда он читал ей вслух каждый рассказ. Находила потерявшиеся вещи, поддерживала его хрупкое эмоциональное состояние в равновесии.
На самом деле отец без нее просто не просуществовал бы и дня, но понял я это только много лет спустя.
Мы с братом испытывали неутолимое любопытство к содержимому отцовского письменного стола. Я часто замечал Брюса, пробравшегося в святая святых, и при каждом удобном случае тоже заходил туда. Чаще всего после обеда, когда отец забирал маму с работы.
На столе и в его ящиках хватало весьма интересных предметов, и я часами разглядывал их. Мне очень нравилась черная с серебром авторучка, как у Джека Вэнса. Приятная на ощупь, она хорошо ложилась в руку. В ящичках хранились стопки блокнотов размером пять на семь дюймов с изображением пишущей машинки на каждом листе и надписью: «Со стола Фрэнка Герберта». Повсюду лежали старые очки, маленькие призмы, аккуратно завернутые в тонкую бумагу, предсказания из китайского печенья, ручки, карандаши, логарифмические линейки различных форм, значки политических кампаний, бобины для пишущих машинок, завернутые в пластиковые пакеты (чтобы лента не высыхала), маленькие коробочки и пакетики и множество других предметов, скрепленных резинками. С ними соседствовали коробки с листами для печати «Бонд» и стопки недорогой газетной бумаги, которую родители использовали для черновиков и копий.
На столе или рядом с пишущей машинкой отец всегда держал картонную коробку для рукописей. Внутри изначально находилась бумага для печати, затем отец разрезал коробку с одного конца и использовал для хранения готовых страниц. Прорезь позволяла ему легко доставать рукопись, сохраняя при этом порядок страниц.
К его пишущей машинке я никогда не прикасался, опасаясь, что это навлечет на меня отцовский гнев. Любая оплошность в этой области грозила БОЛЬШИМИ НЕПРИЯТНОСТЯМИ, отец предупреждал, что клавиши могут соскакивать, если нажимать их неправильно, в неровном ритме. Он крайне нервно реагировал на прикосновения к клавиатуре.