Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 27)

Возможно, ощущая возникшую между нами пропасть, отец написал на титульном листе следующие слова:

«Самому лучшему сыну – надеюсь, что это поможет ему пройти сложный путь понимания своего отца.

Фрэнк Герберт».

После того как он вышел, я взглянул на первую страницу и заметил что-то про лейтенанта Рамси, который выглядел как повзрослевший Том Сойер, но не читал дальше в течение многих лет. И все же хранил книгу на маленькой книжной полке в моей комнате, на самом видном месте.

Фрэнк Герберт требовал правды в правительственных делах, в сферах защиты прав потребителей и охраны окружающей среды. Не терпел уклончивости, недомолвок или полуправды. Не отводил взгляд, разговаривая с человеком. В следующем десятилетии, в «Дюне», он напишет о провидицах, ведьмах, которые могли отделять правду от лжи, наблюдая за человеком и слушая его.

Отец, по его собственному признанию, был одержим идеей «переворачивать камни, чтобы посмотреть, что выскочит наружу»: разоблачать ложь. Это прослеживалось в его отношениях с детьми.

У него был детектор лжи времен Второй мировой войны, прибор ВМС США: маленькая черная коробочка с круговой шкалой, зловещими проводками и серой манжетой, которую он плотно закреплял на моей руке. Впервые отец применил ко мне прибор, обвинив в том, что я тайно избиваю брата, и он собирается добиться от меня правды. Фрэнк пригрозил, что детектор всегда выявляет ложь, что, как я узнал позже, не совсем соответствовало действительности.

Признаюсь, я солгал, что не дал подзатыльник брату, и детектор показал это, так что я получил взбучку. После этого случая отец регулярно проверял меня и Брюса на детекторе лжи. Если что-то обнаруживалось, например что-нибудь пропадало с его рабочего стола или возникал вопрос, где я находился после школы, он говорил отрывистым голосом: «Проверим тебя на детекторе лжи. Пойдем в другую комнату».

С этими словами он хватал меня за руку и тащил к аппарату. По дороге я нервничал, репетируя, что и как скажу. Будет ли он задавать тот или иной вопрос? От ужаса я впадал в смятение.

Аппарат стоял в кабинете, и если отец прибегал к его помощи, то у меня намечались неприятности. Детектор располагался на деревянном столе, около которого стояли стулья с прямыми спинками, по одному с каждой стороны.

Он указывал на один из стульев, и я, трясясь, опускался на него.

Возвышаясь надо мной, отец включал аппарат и пару раз постукивал по нему для пущего эффекта, якобы чтобы высвободить прилипшую иглу. На стол падала огромная тень отца, освещаемого лампочкой под потолком.

«Закатай левый рукав», – хрипло приказывал он.

Дрожа, я подчинялся, и он надевал мне на руку сенсорную манжету. Следом на меня обрушивался поток вопросов и обвинений, и, как у заключенного, подвергающегося пыткам великого инквизитора Торквемады, у меня на лбу выступал пот. Очень умный, отец формулировал каждый вопрос таким образом, чтобы выставить меня в самом невыгодном свете. После каждого вопроса он внимательно изучал показания прибора и неизменно объявлял меня в чем-то виновным. По словам Хоуи Хансена, который не одобрял использование детектора на нас с Брюсом, отец знал способ настроить аппарат таким образом, чтобы он показывал, что мы лжем, даже если мы говорили правду.

Однажды отец напишет в «Дюне» о молодом Поле Атрейдесе, которому пришлось опустить руку во тьму ящика во время испытания гом-джаббаром. Полу приказали не убирать руку, какую бы сильную боль он ни испытывал, под страхом смерти от ядовитой иглы, приставленной к шее, – смертоносного гом-джаббара. Охваченный ужасом, мальчик подчинился:

«Боль пульсировала в руке. На лбу выступил пот. …Не поворачивая головы, он попытался скосить глаза на ужасную иглу возле шеи. Он чувствовал уже, что задыхается от боли, попытался успокоить дыхание, но не смог этого сделать.

Боль!

Все исчезло. Во всем мире осталась только эта рука, погруженная в адскую муку, да древнее лицо, обращенное к нему.

Он еле разлепил спекшиеся губы».

В «Еретиках Дюны»[90], одном из продолжений первого романа, Фрэнк Герберт описал «Т-зонд», устройство для извлечения воспоминаний, которое поглощало каждую крупицу информации о человеке, причиняя при этом мучительную боль:

«Он определял, когда начиналось воздействие на мышцы и органы чувств. Словно другой человек делил с ним плоть, предугадывая его действия… Адское устройство… управляло его телом, он как будто не контролировал собственное поведение… Устройство считывало весь спектр чувств, отслеживало их, и точно копировало».

Талантом и проклятием отца являлось то, что он замечал мельчайшие детали. Это позволило ему стать великим писателем. Однако он имел склонность придираться к мелочам в быту. Был чрезвычайно требователен.

Бинэ Гессерит в «Дюне» понимали оттенки смысла, тончайшие изменения голоса и интонации, как и отец. Он понимал, или считал, что понимает, оттенки смысла в каждом слове, произнесенном его детьми. Препарировал произнесенные нами предложения.

«Что ты имеешь в виду, говоря, что попытаешься это сделать? – спрашивал отец, его голос звучал все громче. – Никогда не употребляй в моем присутствии слово “попытаюсь”! Оно означает неудачу, вероятность поражения. Ты сделаешь это, черт возьми, Брайан, а не будешь пытаться!» Отец также не выносил слова «не могу». Мы не осмеливались произносить их, как и «пытаться», в присутствии отца, эти слова что-то пробуждали в нем, и он впадал в слепую ярость.

Если одно из запрещенных слов срывалось с моих губ, я сразу хотел забрать его обратно, получить второй шанс. Но слово повисало в воздухе, достигало ушей отца и меняло его поведение: лицо свирепо хмурилось, с губ срывались резкие команды. Я съеживался и дрожал, наблюдая за угрожающими движениями его мускулистой правой руки, которой он обычно наносил удар.

Конечно, в его концепции имелся элемент философской и моральной истины, заключавшийся в том, что слова «пытаться» и «не могу» являются признаком слабости, указывают на то, что человек не обладает сильным характером и не способен отвечать за свои поступки. Это важный жизненный урок, над которым я часто размышляю по сей день.

Много лет спустя, узнав отца поближе, я с удивлением обнаружу, что он является полной противоположностью тому, что я представлял. Действительно любящий, заботливый человек, который не умел ладить с детьми. Проявлял нетерпение в общении с нами, не одобрял юношескую энергию и озорство. От нас с Брюсом ожидали того же, что и от отца в детстве, и это чистая правда.

Фрэнк Герберт, будь он психоаналитиком, возможно, удивился бы, осознав, что основной составляющей его собственного поведения станет подсознательная мимикрия. Он подражал суровым дисциплинарным мерам, принимаемым против него его отцом, Ф. Г., который, в свою очередь, повторял за собственным отцом, Отто. Интересно отметить любопытную привычку, возникшую у Отто, когда он жил в Берли в тысяча девятьсот тридцатых годах, и которую мой отец наблюдал воочию. Похоже, старику нравилось слушать новости по радио, и, когда шли интересующие его передачи, никто не имел права его потревожить и никто не разговаривал, рискуя навлечь на себя его гнев. Членам семьи приходилось ходить по дому на цыпочках.

Отец впервые узнал о детекторах лжи от своего отца-полицейского, Ф. Г., который сказал ему в еще тридцатых годах: «Существуют методы для определения, когда подозреваемый говорит правду, а когда лжет. Стоит обратить внимание на такие тонкости, как взгляд, движения губ, нервные тики, влажность кожи…» Он рассказал мальчику о приборах для определения лжи и пригрозил применить их, если тот не исправится. Но Ф. Г. никогда не приносил детектор домой.

Детектор лжи стал окончательным подтверждением того, что отец потерпел неудачу как родитель. Он не мог общаться со своими сыновьями, выделить время, понять, что ими движет. Вместо этого он пытался подавить нашу волю. Никаких отклонений от предписанных им правил. Вокруг него следовало создать такую обстановку, чтобы ничего не мешало ему привести в порядок свои мысли и создать великий шедевр.

Я никогда не видел, чтобы отец хоть пальцем тронул Пенни, которая приезжала к нам погостить тем летом. Лишь однажды он действительно сцепился с ней, высокой светловолосой девушкой-подростком: он настаивал, чтобы она съела свой десерт, а затем втер его дочери в волосы, когда она отказалась это сделать. По большей части на нее не обрушивался основной удар его гнева, который в пиковой стадии переходил в физическую форму. Я думаю, отец считал, что мальчики могут (и должны) подвергаться большему наказанию, это сделает из нас мужчин.

Несмотря на нашу постоянную бедность, мама была чрезвычайно щепетильна в соблюдении этикета, унаследованного от ее бабушки по материнской линии, Ады Лэндис. Однажды Пенни принесла к обеденному столу буханку хлеба в обертке, и мать швырнула ее через всю кухню. Она научила нас правильно держать столовые приборы и сидеть прямо во время еды. Мы не прихлебывали напитки, а когда доедали остатки супа, тарелку всегда наклоняли от себя, ни в коем случае не наоборот.

«Воспитанный человек никогда не испытывает желания поесть», – наставляла она.

Отцу в то время исполнилось тридцать пять – тридцать шесть лет, я помню его привычку взбегать по лестнице парадного крыльца, перепрыгивая через ступеньки. С моей точки зрения, отец являлся старым занудой, и я не мог поверить, что в нем столько энергии. Ему не терпелось поскорее добраться туда, куда вела лестница, он был не из тех, кто медлит на каждой ступеньке.