Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 114)

В конце разговора я сказал: «Я люблю тебя, папа».

«Я тоже тебя люблю», – ответил он.

Это были последние слова, которыми мы обменялись в жизни.

Четыре дня спустя я сидел дома с Марго, которая играла в своей комнате наверху. Я работал за обеденным столом, разложив перед собой рукопись «Узников Ариона», и писал главу от руки.

Незадолго до полудня к нам постучала полиция Мерсер-Айленда. Офицер сообщил, что моя сестра пыталась дозвониться до меня, но с телефоном что-то не так. Добавил, что это срочно, и ушел. Из своего кабинета я смог дозвониться до Порт-Таунсенда. Сердце бешено колотилось в груди.

Пенни плакала и сообщила шокирующую новость о том, что отец умер от тромбоэмболии легочной артерии… Тромб застрял у него в легком, перекрыв ток крови.

Позже я узнал, что отец работал над рассказом, держа на коленях новый компьютер, затем внезапно позвал медсестру и сказал, что плохо себя чувствует. До этого он пребывал в приподнятом настроении, радовался, что снова может работать. Это произошло незадолго до половины двенадцатого дня.

Как и мама, которая много лет назад точно предсказала, что умрет в далекой стране, Фрэнк предсказал – еще в тысяча девятьсот шестидесятых, – что скончается за клавиатурой, печатая рассказ.

Очевидно, что Фрэнк Герберт склонялся к научному подходу, сторонился оккультизма и хотел верить во вселенную, основанную на аналитически доказуемых предпосылках. Отец был не из тех, кто верил в существование Верховного Творца. Но это не значит, что он исключал возможность паранормальных явлений. В тысяча девятьсот тридцатых годах он экспериментировал с теориями Райна и проявлял большой интерес к теории коллективного бессознательного Юнга. Отец полагался на интуицию и способности «белой ведьмы», Беверли.

Некоторые люди полагают, что удивительно точные предсказания в рассказах Фрэнка Герберта делались исключительно на основе разума и гениальности, связанных с процессом интенсивных исследований и анализа. В конце концов, не требуется оккультных талантов, чтобы точно предсказать дефицит конечных ресурсов на планете и падение героев. Однако следует отметить, что Фрэнк никогда не спорил с мамой, когда она составляла астрологические карты перед принятием важных решений. Фактически, когда дело касалось астрологии, он шел напролом, о чем можно судить по посвящению, которое Фрэнк написал для книги Брайана Брюэра «Затмение» (1978):

«…Не стоит забывать, что более половины населения Земли все еще использует астрологию в качестве руководства при принятии решений. Возможно, в основе этой древней веры сохранилось зерно истины. Мы – земные создания. Было бы удивительно, если бы ритмы, влияющие на планету, где мы живем, не оказали воздействия, сравнимого с религией и философией. Глядя в небеса, мы видим космические часы, которые отмечают каждое эволюционное развитие на земной поверхности. Они все еще тикают…»

После разговора с Пенни я сидел в своем кабинете, ошеломленный. Вошла Марго и вопросительно посмотрела на меня. Намереваясь сообщить ей, что Поп-Поп умер, я протянул руки и попросил ее подойти ко мне. Но она отступила, будто почувствовав, что я собираюсь рассказать что-то ужасное.

В конце концов она подошла и встала рядом.

Я не мог выразить словами эту ужасную новость. «Я очень люблю тебя, милая. Рад, что ты здесь, со мной, ты это знаешь?»

Она улыбнулась во все четыре зуба и положила маленькую ручку мне на колено.

Обозреватель «Нью-Йорк таймс» однажды заметил, что голова Фрэнка Герберта настолько перегружена идеями, что может взорваться. В «Боге-Императоре Дюны» отец показал Лето Второго, который благодаря генетическим процессам познал всю историю человечества. В книгах «Планета грызунов» и «Наследники» Фрэнк писал об огромной Галактической библиотеке, содержащей все знания человечества. Фрэнк Герберт, словно Лето Второй и Галактическая библиотека, являлся хранилищем невероятной, поразительной информации. Его слова покорили миллионы людей по всему миру. Он так усердно работал, но внезапно, по вине тромбоэмболии легочной артерии, все оказалось потеряно. Меня поразила всеобъемлющая, ужасная тщетность такого исхода, и я разозлился.

Также вспомнился пронзительный отрывок из книги его друга Рэя Брэдбери «451 градус по Фаренгейту» об умершем старом скульпторе:

«Он был частью нас, даже после смерти; работа прекратилась, и некому стало продолжить. Он был личностью. Важным человеком. Я так и не смог сжиться с его гибелью. Часто размышляю, какие замечательные скульптуры не появились на свет, потому что он умер».

В последние годы жизни мамы Фрэнк сетовал на примитивный уровень медицинских знаний в диетологии и нехватку продуктов с низким содержанием соли. Он возил Беверли в Мексику за лаэтрилом в поисках того, что, по его мнению, являлось самым современным и эффективным лекарством для нее. В последний момент он начал искать в компьютерной сети технологию, необходимую для спасения своей жизни, и отправился через всю страну, чтобы принять участие в экспериментальной программе.

Если бы только мама смогла перенести операцию по пересадке сердца, в которой отец в то время сомневался. Если бы только он смог вылечиться от рака. В другое, будущее время они оба могли бы прожить еще много лет, оправившись от болезней.

Родители были борцами. Мама победила рак и в конечном итоге умерла от сердечной болезни. У отца началась ремиссия, но его сразила эмболия.

Я жалел, что не сделал для них больше, и это чувство не давало мне покоя и вводило в ступор. Говорят, что все мы оглядываемся назад. Вполне естественно желать, сожалеть, возвращаться к старым привычкам, добиваясь большего во второй раз. Жалею, что не оказался рядом с родителями, когда они умирали. Но в этой жизни невозможно полностью подготовиться ко всему. События редко повторяются дважды. Я не ожидал, что мама умрет. Она стойко держалась, и Фрэнк сказал мне, что она поправляется. Не ожидал, что умрет и отец. Такой сильный и энергичный, чересчур оптимистичный, чтобы расстаться с жизнью преждевременно. Словно альпинист, который покоряет трудную вершину, а затем срывается на легкой. Этого никто не ожидал. Мы думали, что он отправится покорять новые горы.

Я не заплакал, когда впервые услышал о смерти отца, хотя от волнения и неверия задрожал и почувствовал, что глаза остекленели. Словно в тумане, сделал несколько телефонных звонков, в том числе Джеку и Норме Вэнсам. «Подниму за него пустой бокал», – сказал Джек, его голос надломился, когда он упомянул об ирландской традиции отдавать честь воину, который не вернулся с поля боя.

Очень немногие друзья и деловые партнеры Фрэнка знали о характере и серьезности болезни, поэтому для них его смерть стала шоком.

Позже, в тот же день, уехав по делам, я заметил Джен в другой нашей машине и жестом пригласил ее заехать на парковку. Там мы встретились, и я рассказал о произошедшем. Как и я, она была в шоке, но, в отличие от меня, сразу же разрыдалась, настолько, что с трудом добралась до дома.

Вернувшись домой, я вернулся к столу, где все еще лежала рукопись. Не знаю, почему мне показалось, что стоит вернуться к работе, но именно так я и поступил. Возможно, решил, что Фрэнк хотел бы, чтобы я продолжал писать. Заниматься ремеслом, которому он меня научил. Мысли путались. Взяв ручку, я смог написать только следующие слова: «Сегодня умер мой отец».

Я так и не оплакал его.

На следующий день мы с Джен стояли в очереди на почте. Мы подошли к стойке, и к тому времени за нами собралась длинная вереница людей. Клерк, милая женщина по имени Агнес, слышала о трагедии из новостей и выразила мне соболезнования. Внезапно осознание свалилось на меня необъятным грузом, и я расплакался.

Выйдя на улицу, я спросил Джен: «Почему именно в почтовом отделении? Почему?»

И тут меня осенило. Почта являлась нашей «линией жизни», инструментом выживания, когда я жил с отцом. Он отправлял рукописи агенту и внимательно следил за доставкой писем, потому что именно этим путем поступали чеки, контракты и важные письма. Для него, особенно в первые, тяжелые годы творчества, почтовая система олицетворяла надежду на получение хороших новостей от издательств.

Когда в Сиэтл приехал мой брат Брюс, он расплакался, сидя на заднем сиденье моей машины. Пенни и Джен утешали его. Позже он сказал мне, что плакал не от чувств, потому что не ощущал, что любил отца. Скорее, от того, чего никогда не испытывал в отношениях с отцом.

«Все прошло мимо, – продолжил Брюс. – Я никогда не видел той, хорошей стороны, которую он открыл тебе. Его никогда не было рядом».

Добавил, что не может смотреть фильмы или телепередачи, связанные с отношениями отца и сына, потому что они его очень расстраивают. Я заверил, что отец его любил, часто тепло отзывался о нем и просто не знал, как это показать. Напомнил Брюсу о всех способах, которыми он подражал отцу, и о многих общих интересах: электроника, компьютеры, научная фантастика, фотография, гитара… и спросил, может ли это означать, что он все-таки любил его. Брат замолчал.

Я сказал ему, что любовь – сложное уравнение, имеющее бесчисленное множество различных мотивов и точек зрения. Определение, данное одним человеком, может не совпадать с определением другого. Однако все согласятся, что это крепкая привязанность.