Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 113)

«О, ты все еще носишь с собой ту молодую женщину? Я оставил ее у реки».

Словно подводя итог глупости существования, в том числе и своего собственного, Фрэнк рассказал еще одну притчу: «До того как я достиг сатори (внезапного просветления), гора была горой, река – рекой, а дерево – деревом. После того как я достиг сатори, гора по-прежнему оставалась горой, река – рекой, а дерево – деревом».

В тот день он казался довольным собой, много улыбался и пребывал в хорошем настроении, я ушел убежденный, что отец справится с болезнью!

К нему вернулся смех. Отец радовался, чувствовал, что выигрывает битву. Фрэнк знал, что сила разума может победить болезни тела. В его владениях разум был безраздельным хозяином.

Пятнадцатого января тысяча девятьсот восемьдесят шестого года я записал в дневнике, что испытываю мучительную боль, распространяющуюся от шеи к плечам. Я не мог повернуть голову в сторону, и, когда работал над «Узниками Ариона», мне пришлось поставить за пишущей машинкой пюпитр, чтобы смотреть вперед.

Также оказалось весьма затруднительно заниматься бегом, я вышел на пробежку, превозмогая боль. Физиотерапевт мне не очень-то помог.

Семнадцатого января, в один из последних дней пребывания отца в Шведской больнице перед отъездом в Висконсин, я навестил его и показал обложку книги «Суданна, Суданна», которая вскоре выходила в «Беркли букс» в мягкой обложке. На ней изобразили человека, похожего на Пикассо, в чужом мире, с развевающимся на сильном ветру плащом. Фрэнк отнесся к ней с большим энтузиазмом, сказал, что она очень яркая и отличается от большинства научно-фантастических обложек.

Девятнадцатого числа он вернулся в Мадисон, готовясь нанести последний удар по болезни. Тереза сопровождала его. Я разговаривал с ним по телефону в тот день, затем еще раз, два дня спустя. Во время второго разговора Фрэнк рассказал мне о своем состоянии здоровья и методах лечения. Говорил о раке поджелудочной железы, толстой кишки и печени, его слова звучали для меня как в тумане. Мне было тяжело обсуждать это, и он заметил мое подавленное настроение. «Не хочу, чтобы окружающие меня люди готовились к худшему, Брайан, – сказал он. – Все под контролем, правда, все под контролем».

Я ответил, что знаю, как отец вынослив, и что со мной все в порядке, а голос кажется подавленным из-за междугороднего звонка.

Незадолго до полуночи в пятницу, двадцать четвертого января, позвонила Пенни, вся в слезах. Сказала, что отцу внезапно стало хуже. Во время операции врачи обнаружили обширный рак, гораздо серьезнее, чем ожидалось. Она улетала первым же самолетом в Висконсин, чтобы быть с ним. Я позвонил в Мадисон, но не смог получить никакой дополнительной информации. Не знал, почему отец внезапно лег на операцию, но это не сулило ничего хорошего.

Разум оцепенел. Я решил добраться туда единственным доступным мне способом – на машине. Сколько это километров? Наверное, около трех тысяч. Посреди ночи, в разгар зимы, во время одного из самых сильных за всю историю похолоданий, сопровождавшихся снегом, льдом и рекордно низкими температурами в центральной части страны. В Висконсине, куда я направлялся, властвовал лютый мороз и обледенели дороги. Поспешно собрав вещи, я побросал их в маленькую дорожную сумку и, как ни странно, в картонную коробку. Не смог найти других емкостей, да и не было времени их искать.

К половине первого ночи уже ехал на север по Мерсер-Айленду к федеральной автостраде. Выехав на шоссе номер девяносто и направившись на восток, сдерживая слезы, клялся, что буду рядом с отцом в трудную минуту и не допущу повторения того, что случилось с мамой. Проклинал себя за то, что боюсь летать. Взошла полная луна, отбрасывая холодный свет на заснеженные горные вершины в скалистых каскадах впереди. Гора, где родители провели медовый месяц, работая смотрителями лесной службы, находилась в этом районе, на юге. Шоссе было скользким, и мне приходилось ехать со скоростью не более восьмидесяти километров в час.

По пути я сделал несколько остановок, чтобы позвонить Джен и узнать о состоянии отца, но не получил никакой новой информации. На следующий день, в одиннадцать утра, не выспавшись, добрался до Миссулы, штат Монтана, почти в восьмистах километрах от дома. Из телефонного разговора с Джен узнал, что с Фрэнком все в порядке, он перенес операцию и находится в удовлетворительном состоянии. Похоже, предыдущие заключения врача оказались неверными. Отец сидел в постели, в хорошем настроении, недоумевая, из-за чего началась суматоха. Пенни и Тереза находились рядом, и Фрэнк просил, чтобы я развернулся и поехал домой.

Джен сказала, что Брюс уехал и она не может с ним связаться. Билл Рэнсом позвонил ей и предложил добраться на самолете до Биллинга, штат Монтана, и встретить меня, а также помочь по дороге домой, по очереди вести автомобиль. Изначально мы планировали, что это сделает Джен.

Я чувствовал себя несколько глупо, ведь мне предстояло проехать еще полторы тысячи миль при по-настоящему ненастной погоде и ужасных дорожных условиях. У меня начался кашель, и я остановился в мотеле, чтобы отдохнуть до конца дня и дождаться дальнейшего развития событий. На следующее утро получил подтверждение, что с отцом все в порядке. Через Джен сообщил Пенни и Биллу Рэнсому, что направляюсь домой. В то утро в Монтане было минус одиннадцать градусов, облака обнажили бледно-голубое небо, а солнечный свет искрился на льду вдоль дороги. Стоял такой холод, что лед на капоте машины не таял, пока я не проехал сто миль.

К понедельнику, двадцать седьмого числа, я вернулся на Мерсер-Айленд, уставший, с резким кашлем. Пенни позвонила из Мадисона и сказала, что Фрэнк встает и ходит. Врачи недоверчиво качали головами, говоря, что еще никто после подобной операции не мог ходить раньше, чем через пять дней. Отец встал на ноги через три.

Тем вечером я позвонил отцу, его голос звучал бодро. Во всей этой суматохе я не понял, в чем заключалось хирургическое вмешательство, но предположил, что оно, вероятно, носило исследовательский характер или, возможно, было направлено на удаление раковых клеток в качестве дополнительного лечения. По словам отца, в процессе операции ему сделали вертикальный разрез живота от самой грудины. Он произнес это довольно будничным тоном, меня поразило его мужество.

Я был вдвойне впечатлен, когда узнал, что перед операцией Фрэнк расспрашивал врачей и медсестер, сколько времени требуется другим пациентам на выздоровление. Он хотел знать, какими будут результаты лечения, ранее задавал аналогичные вопросы в отношении химиотерапии и гипертермических процедур. С каждым полученным ответом отец старался превзойти результаты, достигнутые другими пациентами. Настаивал на том, чтобы вдвое снизить дозу морфина, и вставал с постели в два раза быстрее, чем это требовалось другим пациентам. По-новому использовал соревновательную черту характера.

На следующее утро, двадцать восьмого января тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, Фрэнк наблюдал по телевизору за запуском космического челнока «Челленджер», который транслировался с мыса Канаверал, штат Флорида. Когда шаттл взорвался в небе и все на борту погибли, отец ужасно расстроился, его начало трясти. Врач настоял на том, чтобы выключить телевизор.

И все же по прошествии нескольких дней голос Фрэнка звучал лучше с каждым разом. Он добродушно благодарил меня за звонки. Заверил, что рак находится в стадии ремиссии, но он все равно завершит запланированный курс лечения – на всякий случай.

Убедившись, что с отцом все в порядке, Пенни улетела обратно в Порт-Таунсенд. Это придало нам дополнительную уверенность, и мы с нетерпением ждали встречи с Фрэнком в феврале.

В семье и в телефонных разговорах с братом и сестрой мы отмечали, что его выздоровление просто потрясает. Оставалось завершить курс лечения, но результат поражал. Фрэнк победил рак.

В семь вечера в пятницу, седьмого февраля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, я позвонил отцу и спросил, как у него дела. Он заверил, что отлично, и рассказал про свой новый портативный компьютер и магнитофон и что он пишет короткий рассказ о своих сновидениях во время наркоза. Позже я узнал от Билла Рэнсома, что это было началом новой «истории о ловце душ», которую отец искал в течение нескольких лет. Его спящий разум придумал то, чего не смог создать сознательный ум. Он также написал эссе для «Писателей будущего», антологии рассказов талантливых начинающих писателей. Отец всегда с готовностью делился своими знаниями с другими, даже когда боролся за свою жизнь. В этом эссе он написал: «Помни, как ты учился, и когда придет твоя очередь – учи».

Мы с отцом поговорили о новом контракте на экранизацию одного из романов, «Зеленый мозг». Затем Фрэнк на мгновение замолчал и сказал самым нежным тоном: «Год назад мы были на Гавайях, не так ли?»

«Да, – ответил я. – Готов поспорить, там красиво. И тепло».

«Хотел бы я сейчас оказаться в тропиках, Брайан. Здесь слишком холодно».

Мы специально не упоминали сегодняшнюю дату, вторую годовщину смерти мамы и первую годовщину церемонии в Кавалоа, но я знал, что отец помнит об этом и, несмотря на все изменения в жизни, никогда не забывал о любви, которую испытывал к Беверли.