Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 112)
Я поговорил с отцом на следующий день, он сказал, что в понедельник у него начнутся гипертермические процедуры, а через два дня – химиотерапия. Лечение продлится четыре недели, до четвертого января тысяча девятьсот восемьдесят шестого года (четыре гипертермические процедуры и четыре химиотерапии). Затем с девятнадцатого января по второе февраля запланировано еще по три таких мероприятия.
Шестнадцатого декабря отец прошел первый сеанс гипертермии и справился с ним на редкость хорошо, его пульс ускорился всего до ста двадцати ударов в минуту – показатель лучше, чем у тридцатиоднолетнего бегуна, который прошел ту же процедуру. Фрэнк развеселил врачей несколькими шутками, вызвав смех. Одна из них, когда он высунул голову из нагревательной камеры, была такой: «Что видишь, то и получаешь!»
Я часто отправлял ему юмористические послания, в том числе карикатуры, шутки и забавные или милые фразы детей, одновременно они выставлялись на нашей доске объявлений. Как и в случае с мамой, я надеялся, что юмор окажет терапевтическое воздействие, помня, что Норман Казинс приписывал смеху исцеление от рака. Мы также отправили отцу пуансеттии на Рождество.
В последующих телефонных разговорах Фрэнк рассказал, что Тереза его очень поддерживала и всегда находилась рядом. Она знала отца не так уж долго, а их совместная жизнь уже приняла неудачный оборот с началом его болезни.
Отец казался усталым, измученным процедурами. Лечение истощало его силы, и он с трудом мог нормально спать, даже принимая лекарства. В его голосе угадывалось нечто большее, чем просто усталость. Как бы он ни пытался справиться с этим, депрессия угнетала его. У меня защемило сердце, когда по его голосу я понял, насколько отец изнурен, что вызвано явно не только физическими нагрузками от гипертермических процедур и химиотерапии. В течение некоторого времени Фрэнк не мог писать, а это был человек, чье психологическое благополучие зависело от способности творить.
Но я слышал и кое-что еще, и это вселяло надежду. Каким бы усталым ни казался голос отца, как бы медленно он ни произносил слова, Фрэнк всегда старался быть бодрым, казаться жизнерадостным. Его окружала атмосфера постоянного возбуждения. Фрэнку Герберту хотелось исследовать новые направления, покорять неизведанные миры и писать о них. Я чувствовал, что какой-то внутренний огонь побуждает этого человека, моего отца, все время стремиться к чему-то, чтобы не заканчивать книгу, которой является его собственная удивительная жизнь.
Глава 45
Словно пустынная тропинка, ведущая с горы
Я поговорил с отцом утром и еще раз днем двадцать восьмого декабря тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Он сказал, что похудел до шестидесяти трех килограмм и чувствует слабость. Внося правки в «Человека двух миров», я захотел расширить сцену войны на Венере, и мы обсудили, что включить в эпизод.
Фрэнк вернулся в Сиэтл из Висконсина пятого января тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, пройдя четыре курса гипертермических процедур и химиотерапии. На обратном пути он и его молодая жена случайно оказались в одном самолете с автором научной фантастики и редактором Фредериком Полом. Я пересекся с мистером Полом в аэропорту, прежде чем он поспешил в одном направлении, а я с Фрэнком и Терезой – в другом.
Врачи сообщили, что отец хорошо перенес лечение, однако он выглядел очень худым, вес снизился до пятидесяти девяти килограмм. Некоторое время он был без пиджака, и я заметил, что под короткими рукавами его темно-синей рубашки проглядывает мускулатура, хотя и гораздо менее объемная, чем раньше. Отец без труда нес тяжелый багаж, держался прямо и ходил быстро, с поразительной энергией. Взгляд оставался прежним, хотя и стал несколько печальнее. Улыбка, как и у мамы во время болезни, была бледной и отстраненной.
Фрэнк сказал, что на две недели отправится в Шведскую больницу в Сиэтле, где врачи будут следить за его состоянием, а заодно помогут набрать вес и восстановиться для следующего курса лечения в Висконсине, который должен начаться девятнадцатого января.
Он пожаловался на отвратительную больничную пищу, как когда-то делала мама. Становилось грустно при мыслях об отце, гурмане и прекрасном рассказчике, который на протяжении многих лет покорял публику за обеденным столом, теперь неспособном по-настоящему наслаждаться едой. Я вспомнил о его глубоком раскатистом смехе, который раньше наполнял каждый уголок комнаты, и захотел снова услышать его. Но теперь смех возвращался лишь время от времени, короткими вспышками, которые прерывались мрачной реальностью борьбы за выживание.
Фрэнк больше не вкладывал душу в писательство. Его жизнь оказалась слишком загромождена мрачными больничными коридорами, маленькими палатами, адскими машинами, мужчинами и женщинами в белых халатах с таблицами на планшетах. Это постоянно и очень болезненно напоминало о Беверли и ее чудовищных страданиях.
Я регулярно навещал отца в Шведской больнице, где заставал его сидящим или лежащим в постели, с катетером, прикрепленным к груди, и трубками на руках. Он носил бледно-зеленый халат, который подчеркивал его худобу. Внешность отца приобрела несколько «птичьи» черты, и это навело меня на мысль об описаниях персонажей в его романах, особенно в «Дюне», где черты лица героев сравнивались с ястребиными. Однако я не увидел в нем ничего от ястреба. Это была менее агрессивная птица с милым и кротким нравом.
Конечно, произошел один случай, когда я появился в дверях его больничной палаты вместе с Ким. Она принесла ему подарок, но Фрэнк испуганно замахал руками и выставил ее прочь, даже не взглянув на то, что она принесла. Отец утверждал, что дети переносят слишком много микробов, и он не мог рисковать, находясь рядом. Ким, которой только исполнилось тринадцать, обиженная, ушла в комнату ожидания. Она немного успокоилась, когда Джен, Тереза и я объяснили ей, что дедушка очень любит ее и, возможно, прав с медицинской точки зрения.
Теперь отец вел себя внимательно, как никогда, расспрашивал о нас и о внуках, выяснял, как у них дела в школе, чем они интересуются. Я хотел, чтобы в его сердце и голосе снова зазвучал смех, чтобы Фрэнк снова стал таким, как всегда, и сводил окружающих с ума. Мне было невыносимо видеть отца столь подавленным и лишенным всегдашнего присутствия духа.
Следуя семейной традиции, хотя очень жалко, что она стала таковой, я выбирал для отца шутки и юмористические отрывки из «забавных случаев». Мы также отправляли открытки ручной работы от Джен и Джули, короткие рассказы Ким и рисунки Марго для Поп-Попа.
В Шведскую больницу отец прибыл бледным, но по прошествии нескольких дней и по мере того, как за ним ухаживали, цвет лица вернулся и он набрал несколько килограммов. Как и прежде, Фрэнк постоянно контролировал свои жизненные показатели, и медицинский персонал ничего от него не скрывал. Отец хорошо себя чувствовал, особенно учитывая возраст и то, через что он прошел. Фрэнк рассказал, как успешно преодолел первый курс лечения в Висконсине и с каким нетерпением ждет возвращения к работе над седьмой частью «Дюны». Он едва приступил к новой книге, когда ему пришлось заняться здоровьем. Фрэнк предположил, что однажды мы могли бы вместе поработать над «Дюной» – возможно, над приквелом, действие которого будет происходить в мифические времена батлерианского джихада. Он похвалил меня, сказав, что я проделал долгий путь в писательстве.
У отца случались взлеты и падения, и казалось, он хотел, чтобы мы проводили вместе как можно больше времени, пока он чувствует себя бодрым. Возможно, я мог бы поднять ему настроение и в трудные дни, будь у него достаточно времени. В целом он был настроен оптимистично, гораздо жизнерадостнее, чем остальные члены семьи. Тереза почти всегда находилась рядом, в палате либо в комнате ожидания, и я знал, что ей тоже приходится нелегко. Они с отцом строили много планов, хотя сыграли свадьбу всего несколько месяцев назад.
Десятого января тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, в пятницу, я припарковал машину возле Шведской больницы и прошел пару кварталов пешком, подставляя лицо холодному моросящему дождю с порывами ветра. Несколько мгновений спустя я оказался в тепле отдельной больничной палаты отца, где он уже сидел на кровати в полной боевой готовности. Рассказал несколько притч из дзена, некоторые я уже слышал раньше, из его бесед в тысяча девятьсот шестидесятых годах с мастером дзена Аланом Уоттсом.
Одна из них – история о монахе и юном новообращенном, который находился под его опекой, оба дали обет безбрачия. Прогуливаясь вдоль реки в Индии, они встретили красивую молодую женщину в белом платье, которая пожаловалась, что не может пересечь реку, не испортив платье, и попасть на свою свадьбу. Услышав это, монах перенес ее на другой берег, пока она придерживала платье над водой. Затем святой муж и его ученик продолжили путь.
Вскоре монаху стало ясно, что его спутника что-то беспокоит, и он спросил, в чем причина.
«Мы дали обет безбрачия, – ответил юноша, – но эта прекрасная женщина, должен признаться… сильно возбудила меня».