Брайан Херберт – Увидевший Дюну (страница 106)
Билл также упомянул британского издателя одной из предыдущих работ, который напечатал «ФРЭНК ГЕРБЕРТ» огромными буквами на обложке, а «Билл Рэнсом» – мелким шрифтом на обороте, словно он писал рецензию. Издатель получил «благодарственное» письмо от «рецензента», и вполне заслуженно, учитывая объем работы, проделанной Биллом.
В день, которого мы ждали с нетерпением и боялись, я проснулся рано и пробежал три мили в направлении ущелья Каупо. Стояла пасмурная погода, и легкий ветерок доносил до меня густой запах морского воздуха и влажной от росы земли, пропитанной духом гниющей растительности.
Позже, после завтрака, я поднялся в свой кабинет наверху, чтобы сделать записи в дневнике. Рон и Джен присоединились ко мне, и мы обсудили репутацию отца в Хане, как агрессивного водителя, и ряд инцидентов, которые происходили с ним за рулем на протяжении многих лет. Желая добраться из пункта А в пункт Б, отец настолько стремился к цели (как и всю свою жизнь), что иногда совершал опасные маневры при обгоне. Теперь в его кабинете лежала книга под названием «Мастерство вождения», и он планировал приобрести новый «Порше турбо» (который разгонялся почти до трехсот километров в час) во время следующей поездки в Европу.
Около двух часов дня начали подъезжать друзья родителей, в основном местные. Фрэнк отвел меня в сторонку и сказал: «Мы используем прошлое, чтобы сделать будущее чуть счастливее. Бев желала этого, и я тоже».
Отец велел нам подождать на веранде у главного здания, а сам ненадолго отправился к дереву камани, растущему в нескольких сотнях метров, прямо над скалистой береговой линией. Он надел темно-синие брюки и голубую гавайскую рубашку с белыми цветами, в правой руке отец держал сумку, в которой находилась урна с прахом мамы. Он стоял под большим раскидистым деревом и дал знак одному из гостей, Дэнни Эстакаде, местному музыканту. Дэнни слишком волновался, чтобы исполнить песню, которую просила мама, поэтому включил заранее принесенный кассетный проигрыватель.
Заиграла песня Саймона и Гарфункеля «Мост над бурной водой», в которой рассказывается о том, кем стали родители друг для друга в трудную минуту. Когда зазвучала музыка, Фрэнк открыл сумку и достал урну. Я увидел, как он рассыпал под деревом толстый слой пепла. Слезы застилали глаза. Я смотрел, как отец ходит вокруг дерева, а потом глянул вниз, на заросли травы и старые стены из лавового камня между домом и деревом. Джен тихо плакала рядом со мной, и мы крепко обнимали друг друга. С другого боку она притянула к себе Ким.
Вода… Я подумал о «Дюне», о самом ценном продукте на планете – воде и о том, что говорят люди, когда человек уходит из жизни. Вода, источник жизни мамы, ушла.
Музыка все еще играла, и я наблюдал, как Фрэнк идет обратно по взрытой колесами траве. Когда он добрался до края ухоженного двора, огромная волна ударилась о камни за его спиной, сразу за деревом камани, взметнув фонтан брызг высоко в воздух. Беверли выбрала невероятно красивое место. Я понял, почему она хотела умереть здесь, отказавшись лечь в больницу.
Развеяв прах, отец остался один около веранды, где, несомненно, плакал и пытался взять себя в руки. В тот день я так и не увидел слез у него на глазах, хотя несколько раз Фрэнк находился на грани.
Вечером отец пребывал в довольно хорошем настроении, с поправкой на обстоятельства, и, несомненно, испытывал облегчение оттого, что церемония осталась позади.
На следующий вечер, на луау, я много времени провел, разговаривая с одним из подрядчиков отца, приятным парнем со смуглой кожей и легкой улыбкой. За обаятельной внешностью скрывались черты жесткого бизнесмена, и я дал ему понять, что могу быть таким же неумолимым в переговорах по поводу завершения работ в Кавалоа, ответственность за которые легла на меня.
На следующий день я собирался на ланч с Биллом Рэнсомом. Незадолго до полудня он позвонил и перенес встречу на половину второго.
Мы встретились в кофейне «Ранчо Хана», Билл рассказал, что в то утро Фрэнк появился у дверей его коттеджа «Алоха» в Хане, сказав, что хочет «поболтать» и это единственное время, когда он может это сделать. Поговорив немного, отец потащил Билла на ланч. Билл не стал наедаться, поскольку планировал еще встретиться со мной.
Рэнсом рассказал о некоторых деловых вопросах, связанных с книгами, которые они с отцом написали вместе, и о новом проекте. По указанию Фрэнка был составлен контракт на последнюю совместную работу под названием «Пловцы». Питер Израэл, президент «Патнэмс санс», увидев это, позвонил Биллу и сообщил, что ему совсем не нравится название. Билл согласился и предложил лучшее название, которое в конечном итоге удовлетворило всех, – «Фактор вознесения»[306].
Из-за нашего столика открывался вид на дорогу Хана и широкий участок пастбища, простиравшийся до самого моря. Билл выразил благодарность Фрэнку за предоставленные ему возможности. Также рассказал мне о теплых чувствах, которые питал к Беверли, и о сострадании к ней. В тысяча девятьсот восемьдесят втором году он пробыл в Кавалоа четыре месяца, по утрам совершая пробежки, а затем возвращался домой весь в поту. В один из таких дней мама сказала ему: «Терпеть не могу, когда ты бегаешь». После этого Билл начал бегать в другом месте. Ее замечание сильно задело его, и он почувствовал, что мама испытывает ужасное разочарование по поводу собственного ослабленного тела.
В тот день я работал в офисе в Кавалоа. За час до того, как мы собирались пойти на ужин к Мэри Мур, Фрэнк поднялся по лестнице и встал между нашими кабинетами у массивного встроенного книжного шкафа, заполненного его книгами, по большей части редкими первыми изданиями. Но этот феноменальный человек не собирался обсуждать философию, религию, историю, науку или другие удивительные вещи, в которых разбирался. Он заявил раздраженным тоном: «Не мог бы ты тоже следить, чтобы закрывали дверь в кладовку? Только что ее снова оставили открытой».
«Я уже поговорил с ними», – ответил я, вскипая от злости. Грохнул ручкой по журналу, пытаясь использовать все известные мне методы, чтобы успокоиться. Но это стало последней каплей, и я взорвался. Дверь в кабинет мамы была открыта, доктор и миссис Шайер находились прямо под нами в гостиной, ожидая, когда мы отправимся на ужин. С ними сидели Пенни и Рон. Я во всеуслышание заявил отцу, что мне надоели его придирки к мелочам и я стараюсь помогать ему во всем. «Посудомоечная машина должна загружаться именно так, как ты хочешь. Вилки укладываются зубьями вниз, ложки не должны лежать вместе, шкафы следует держать постоянно закрытыми, как и дверь кладовой. Да, дверь кладовой устроена таким образом, что она остается открытой из-за петель. Поменяй их! Все мы скорбим по маме, не только ты. Неужели ты не можешь этого понять?»
В каком-то смысле меня подначивали на конфликт, потому что почти все в семье жаловались на придирчивость отца и на плохое настроение. Но, боюсь, я переборщил, отец выглядел подавленным. Не говоря ни слова, он прошел в свой кабинет и тихо прикрыл за собой дверь. Вскоре Пенни поднялась наверх и крикнула, что пора идти ужинать. Фрэнк ответил, что не пойдет. Я чувствовал злость и уныние и сказал Пенни, что тоже не в настроении идти. Попросил Джен остаться, чтобы она выступила посредником, если у меня возникнет новый конфликт с отцом.
Вскоре после того, как остальные ушли, мы с Джен услышали, как отец всхлипывает. Я все злился и вышел из кабинета, чтобы посидеть на веранде. Джен умоляла меня подняться и помириться с Фрэнком. Она сказала, что слезы – его способ извиниться, он не из тех мужчин, которые могут выразить сожаление большим количеством слов. «Я не могу пойти вместо тебя, – говорила она. – Это не то же самое. Пожалуйста, Брайан. Я не могу слышать, как он плачет».
Я глубоко вздохнул, вернулся в дом и поднялся по винтовой лестнице на второй этаж. Рыдания, доносившиеся из-за двери, резали сердце, и я поспешил в его кабинет. Фрэнк лежал на спине на своем кресле-кровати, которое мы для него поставили. Он закутался в одеяло до пояса и снял рубашку, оголив светлые волосы на груди. Одной рукой он прикрывал глаза и лоб.
«Папа, – сказал я, – прости меня».
Он вытер глаза и посмотрел на меня самым грустным, самым печальным взглядом. Его голова покоилась на маленькой подушке.
Весь мой гнев улетучился. Я сказал отцу, что люблю его и он замечательный, чуткий человек. Он выглядел таким несчастным со слезами на лице и опухшими, покрасневшими веками. Я опустился на колени на деревянный пол рядом с ним, отец сказал, что тоже любит меня. Я обнял его, он крепко прижал меня к себе, все еще плача. Кожа и волосы на его груди были влажными от пота, а его лицо, прижатое к моему, – мокрым от слез и жары в самой душной комнате в доме.
«Я не хотел придираться, – сказал отец сдавленным от волнения голосом. Затем добавил то, что потрясло меня: – Я построил этот дом для твоей мамы. Просто пытался сохранить его таким, каким бы она хотела его видеть».
Он надел свежую гавайскую рубашку и сошел вниз, чтобы присоединиться ко мне и Джен за бутылкой белого вина и легким ужином.
Меня удивило, как легко отец, некогда могущественный и агрессивный человек, сдался перед моим натиском. Я беспокоился о его уязвимости. Прошел год со дня смерти матери, но он, казалось, так и не пришел в себя, не смог справиться с ситуацией, чего она так отчаянно желала. Что было сутью ее плана.