Borland Clause – Леший. В начале пути (страница 1)
Borland Clause
Леший. В начале пути
Пролог. Долг за долг
Зона не прощаетслабости. Но иногда она дарит странные подарки — те, что потом жгут душусильнее любой аномалии.
* * *
Третьи сутки онишли через разломы.
Химик давноперестал считать миры. После пятого перехода они начинали сливаться в единуюмешанину — разные небеса, разные запахи, разная смерть. Артефакт «Душа»,примотанный к его груди старым бинтом, пульсировал ровно и тупо, как зубнаяболь. Каждый разрез пространства давался тяжелее предыдущего — не физически,нет. Физически Андрей мог идти ещё долго. Но что-то внутри, на уровне, которомуон так и не подобрал названия, каждый раз слегка надламывалось. Будто в нёмсамом оставались те же шрамы, что он оставлял в ткани реальности.
За спинойостался выжженный пузырь, где воздух пытался сожрать человека заживо.Возвращаться было некуда.
— Слушай, —сказал Пригоршня, поправляя ремень автомата, — я тут подумал.
— Плохоначинается, — отозвался Химик, не отрывая взгляда от детектора.
— Нет, серьёзно.Вот мы ходим по этим пузырям уже третий день. Везде какая-то дрянь, вездекто-то хочет нас сожрать. А этот мир... — Никита замолчал, огляделся. — Ониначе дышит. Чувствуешь?
Химик поднялголову. Лес начинался внезапно — густой, тёмный, с деревьями, стволы которыхизгибались против видимой логики, словно тянулись к невидимым течениям. Листьясветились бледным голубым всякий раз, когда «Душа» пускала лёгкую рябь. Воздухбыл тяжёлым, влажным, пропитанным озоном и запахом мокрой земли после давнейгрозы.
Детектор молчал.Аномалии были, но далеко. И — что странно — не двигались.
— Чувствую, —сказал Химик.
Тропаобнаружилась сама собой — едва заметная, но набитая. Кто-то ходил здесьрегулярно и давно. Они пошли по ней, потому что альтернативой было продиратьсясквозь светящиеся кусты, а Химик уже однажды сунул руку в такой куст в третьемпузыре. Воспоминание было живым и поучительным.
Барабаны ониуслышали, когда лес начал редеть.
Глухой,ритмичный гул шёл от земли — или казалось, что от земли. Пригоршня инстинктивновзял автомат на изготовку. Химик тронул его за плечо и покачал головой: ненадо.
Деревня открыласьсразу, без предупреждения. Она стояла в низине, огороженная кольцом аномалий —не случайных, а выстроенных, приведённых к какому-то неочевидному порядку.«Карусели» крутились в строгих интервалах. Между ними горели знаки — выжженныев земле спирали, которые Химик не умел читать, но чувствовал: это не украшение.Это разметка. Схема, по которой можно пройти.
Дикари встретилиих у границы кольца.
Высокие, худые,с бледной кожей. Ритуальные шрамы шли от запястий вверх, по плечам, к шее —спирали, похожие на те, что были выжжены в земле. Копья у них были в руках, ноостриями вниз. Химик заметил, что никто из них не смотрит на него и Пригоршню —они смотрели на «Душу». На слабое свечение, которое артефакт давал сквозькуртку.
Из-за спинвоинов вышел старик.
Древний.Настолько старый, что возраст уже переставал иметь смысл. Один глаз — тёмный,живой, внимательный. Второй — белый, невидящий, но почему-то казалось, чтоименно он видит больше. Он подошёл вплотную к Химику, не останавливаясь, покамежду ними не осталось меньше метра, и долго смотрел на грудь — туда, где подкурткой пульсировала «Душа».
— Вы пришли вчас крови, — сказал он наконец. Язык был ломаным, с твёрдыми согласными, нопонятным. — Гон идёт. Большой гон.
— Мы не искалинеприятностей, — сказал Химик.
— Гон неспрашивает, кто их искал. — Старик чуть повернул голову. — Ноходящий-сквозь-разрывы пришёл вовремя. Может быть, это тоже не случайно.
Пригоршня тихоприсвистнул. Химик бы тоже присвистнул, если бы это было в его манере.
* * *
Гон начался назакате.
Сначала —тишина. Птицы умолкли разом, как обрезанные. Детектор взвыл и сдох — аномальныйфон резко скакнул за пределы шкалы. Потом земля пошла мелкой дрожью, и изразломов на краю леса хлынуло.
Псевдособаки шлипервой волной — быстрые, с горящими глазами, стаями по двадцать-тридцать голов.За ними — кабаны в костяных пластинах, огромные, как малые броневики, с пеной упасти. И за ними — то, чему Химик не знал названия. Длинные, многоногие, почтибеззвучные, они двигались как вода, огибая препятствия, и там, где онипроходили, трава чернела.
— Это что захрень? — спросил Пригоршня, передёргивая затвор.
— Не знаю, —сказал Химик. — Стреляй в центр масс, пока не выясним.
Они всталиплечом к плечу с воинами племени. Дикари дрались иначе — молча, без криков,чётко и страшно. Они знали, где пройдёт волна. Знали, какая аномалия сработаетсама, а какую нужно подтолкнуть. Их копья, смазанные соком каких-то растений,входили в костяные пластины кабанов там, где пластин не было, — в сочленениях,под горлом, за ухом. Это была не храбрость. Это было знание.
«Душа» на грудиХимика вспыхнула. Он не планировал её использовать — но длинные многоногиетвари шли прямо на детей, которых дикари не успели увести в укрытие. Андрейрезанул пространство наискось, открыв короткий коридор в пустоту междупузырями. Тварей засосало туда вместе с их беззвучием. Разрез закрылся.
— Красиво! —крикнул Пригоршня из-за перевёрнутой телеги, где он засел с автоматом. — Ещёумеешь?
— Два раза,может, три. Потом — сам.
— Ладно,справлюсь.
Он справился.Пригоршня в бою был страшен по-своему — не умением, хотя умел достаточно, акаким-то почти весёлым бесстрашием. Он матерился, двигался, стрелял с колена, сбедра, в движении, и умудрялся при этом ни разу не попасть под удар. Химикоднажды сказал ему, что это не везение, а какой-то скрытый инстинкт. Пригоршняответил, что это ковбойская карма, и больше к теме не возвращались.
Они отбилидеревню.
Но цена была.
* * *
Двое воиновпогибли в последней волне, когда кабан в костяных пластинах прорвал оцепление.Они встали перед детьми. Один умер сразу. Второй — это была женщина — яростнозащищала детей до конца, когда бой уже заканчивался. Она лежала рядом с мёртвыммутантом. В глазах навсегда застыло небо.
Их ребёнок вышелиз толпы детей молча, обвёл глазами родителей. Двенадцать лет. Худой, жилистый,с тёмными глазами и ритуальными шрамами-спиралями на предплечьях — совсемсвежими, ещё не до конца зажившими. Он не плакал. Смотрел на тела с такимвыражением, будто внутри него что-то уже переключилось и работало теперь иначе.Не сломанно. Просто — по-другому.
Старейшинаподошёл к только что осиротевшему ребёнку. Заговорил — жёстким, металлическимголосом, без паузы, без сочувствия. Как зачитывают приговор.
Химик понял попервым словам — язык давался ему быстро, это был один из немногих его талантов,которым он никогда не хвастался. Сирота должен был уйти в лес. Один. Законплемени. Старый закон, у которого была своя логика — слабые не должны тянутьвниз общину в мире, где выживание стоит дорого. Химик эту логику понимал. Онвырос в мире, где она была примерно такой же.
Пригоршня её непонял. Или не захотел.
— Нет, — сказалон.
Просто «нет».Без подготовки, без паузы. Встал между старейшиной и мальчиком, скрестил рукина груди — большой, нескладный, с ещё не отмытой от боя гарью на щеке.
— Этот пацан невиноват, что его родители легли за всех нас. Мы — причина, по которой они вышливперёд. Может, нет. Может, они и так вышли бы. Но я не дам пацану умереть вэтом лесу. Он уйдёт с нами.
Старейшинапосмотрел на него долго. Потом — на Химика.
Химик молчал. Онумел молчать так, что это читалось как ответ. Да. Я согласен. Делай выводы.
Внутри что-тосжалось — старое, неудобное. Он сам когда-то был таким же: один, без имени, безместа, против всего.
— Вы помоглинам, — сказал наконец старейшина. — Долг за долг. Мальчик может уйти с вами. —Он помолчал. — Но мир наш не отпустит его легко. Он умеет держать тех, коговырастил.
* * *
Вечером, когдадеревня хоронила своих мёртвых, старейшина подошёл к Химику и протянул руку.Тот отдал «Душу» без слов — хотя внутри что-то сопротивлялось. Артефакт лежал владонях старика и светился тихо, как тлеющий уголь. Старик унёс его к себе вдом и закрыл дверь.
Воздух над домомначал густеть. Медленно, почти незаметно — как перед грозой, только без ветра.Пригоршня отступил на шаг — он чувствовал такое не умом, а кожей, десантныминстинктом: вот сейчас что-то случится. Мальчик Борланд стоял рядом и неотступал. Смотрел на закрытую дверь не отрываясь, будто видел сквозь неё.
Когда всё закончилосьи воздух над домом снова разрядился, дверь открылась. Старейшина вышел, держа вруках нож.
Клинок в двеладони длиной. Рукоять из дерева — тёмного, плотного, оплетённого тонкимиполосами кожи. Лезвие было другим. Оно не отражало свет — оно его поглощало.Края казались размытыми, словно граница между металлом и воздухом никак немогла определиться. При взгляде в упор казалось, что там, внутри лезвия,медленно плывут тени.
— Теперь онслушается руки, — сказал старейшина. — Не нужно носить у сердца. Одним взмахомоткроешь путь там, где миры касаются друг друга. — Он поднял взгляд на Химика.— Но помни: каждый разрез оставляет шрам. На мире — и на том, кто режет.
Химик взял нож.Взвесил. Он был лёгким — почти неожиданно лёгким.
— Красавец, —сказал Пригоршня, заглянув через плечо. — Имя ему уже есть?
— Твой выбор, —сказал Химик.
Никита взял нож,повертел в пальцах, посмотрел на лезвие с тем выражением, с которым смотрят нахорошее оружие — с уважением и лёгкой завистью к тому, кто его будет носить.