Борис Зубавин – От рассвета до полудня [повести и рассказы] (страница 76)

— Ишь ты, прыткий какой, — смеясь, говорит она. — Что ж, я так и буду неделями у окошка скучать, тебя, залетку, из командировки дожидаючи?

— Зачем скучать? Работа найдется. В городе картошку сади, капусту, огурцы, помидоры на зиму. Кур-свиней заведем, печь, тоже, когда холодно, топить надо, дрова колоть. Весь день займешь, не заметишь, как и пролетит, у окошка посидеть некогда будет.

— Тебе не жена нужна, а домработница, — говорит та, что в желтом, и опять же поджимает губы ехидным, высокомерным бантиком.

— Вот какие вы несговорчивые, — огорченно говорит мужичонка. — А я на все согласен. Если не хочешь хозяйство вести, иди на фабрику работать. У нас рядом ба-альшущая фабрика трикотажная. Три километра всего и ходу. Деньги в дом будешь приносить.

— А по ночам-то чего будете с ней делать, американское радио слушать? — спрашивает старуха.

— Это когда не спится, — не задумываясь отвечает мужичонка. — А я одинокий, холостой. Вчерась приехал, в доме холодина такая, что хоть в хоккей играй. Но я ничего. Хлыснул, согрелся, поспал, похмелился, дверь на замок, и давай тягу в командировку. Чин чином. Чего мне, одинокому? Верно? Что хочу, то и ворочу. Вот сейчас ехал-ехал, да взял и сошел в Зеленоградской.

— Зачем? — спрашивает старуха.

— Пивка попить. Попил и теперь вот с вами дальше еду.

— В командировку-то не опоздаешь?

— Успею. Никуда она от меня не денется. Сейчас переберусь на Киевский, прибуду в Кутуары, сяду в контейнер, и тягач поволокет меня в командировку. В Аксиньино. Не бывала там? Я тоже не бывал ни разу в Аксиньине. Какое там место, интересно знать. Есть там фабрики-заводы, промышленное производство? Например, в Звенигороде, сказывают, нет ни одной фабричной трубы, только дома отдыха да санатории пыхтят. Я тоже там не бывал. Командировка не выходила. Около выпадала, а туда никак. Хоть ты плачь, ей-богу, такая, жалость. Ну, так как же насчет женитьбы, а? — спрашивает он у оранжевой бабенки.

— Да разве так сватаются? — осуждающе говорит старуха.

— А иначе мне некогда, я человек командировочный, а на носу зима, дом под замком по три, а то и по четыре дня кряду стынет. Топить надо. Дом большой, справный, под шифером.

— Эка чем расхвастался, — говорит старуха.

— Как так — чем? — Мужичонка даже подскакивает, словно ужаленный. — Собственное хозяйство. Владения. Сад-огород. Одних яблонь пятнадцать корней, смородина, крыжовник, малина, вишня. Все запущено, уход должен. Постройки всякие под шифером. Ежели, положим, корову завести, теленок будет, опять же молоко, сметану можно гнать, масло, творог. А ежели кур, свинью супоросную, кабанчика.

— Этим сейчас в жены не заманивают, — говорит старуха.

— У нас, милый друг, своего этого вдоволь, — говорит желтенькая бабенка. — А то — дом под шифером. Удивил чем. — Она толкает локтем подружку, и они весело смеются. Смеется и старуха в модном синтетическом реглане.

— Ох, уморил, — говорит она, вытирая слезы со щек одной лишь рукой, а другой продолжая цепко держать пол-литра со святой водой и с бумажной затычкой. — Так один и живешь?

— Благоденствую, а не живу.

— Оно и видать, — брезгливо сморщась и оглядев его с ног до головы, говорит старуха. — С чего ж тогда жена от тебя сбежала в Воркуту?

— Иго! Россия двести лет терпела иго, а моя башкирка тридцати лет совместной жизни не выдержала. И еще пьянью и балаболкой обозвала. Честное слово, не вру, кого хоть спроси. Бескультурье потому что. Дочери тоже, зять Сапелкин, майор. Ты, говорят, отсталый элемент. Тебя, говорят, в музее как экспонат надо показывать. А какой я отсталый экспонат, когда все они три образование получили и зять Сапелкин академию военную кончает? А сам я, если на то пошло, даже раньше того же зятя Сапелкина, майора, про события узнаю. Они спят, а я включу приемник — трык! — и слушаю.

— Трык, трык, — говорит старуха. — Что же ты своих баб не сватаешь?

— Привозные лучше. Неизбалованные. Свои все про меня знают и не идут. Разборчивые. Трех сватал. Одной говорю: давай съедемся по-хорошему. Жить у меня, твой дом продадим, так она аж заикаться почала. А другую из фабричной малюсенькой коморки брал, благодетельствовал, так та только руками замахала, как все равно черт от ладана. Вот какие мои дела. И все потому, что про меня всяким слухам верют, хотя человек я тихий, тверезый, кого хошь спроси, и дом у меня справный, большой, под шифером…

Поезд замедлял свой нетерпеливый бег возле Ярославского вокзала. Веселые рязанские бабенки разом подхватились, затянули потуже узелки своих лихих платочков, стащили с полки чемоданчики и легкой, беспечной походочкой пошли к выходу. Тронулся следом за ними и мужичонка, бормоча:

— В командировки часто езжу, иной раз даже на все четыре дня, дочки живут отдельно, жена тоже развелась, майор Сапелкин… А я один, благодать святого духа, только дом больно холодный, зараза, с подполу спасу нет как несет-дует, истопить некому, холодина такая бывает, хоть в хоккей играй…

Старуха с сожалением поглядела в спину ему и сказала:

— Балаболка. Право слово, балаболка. Живет же такой бедный, жалкий, пустой человек. Никому на свете не нужный, ни для чего не пригодный, кроме командировок. Тьфу! — И, сплюнув в сердцах, принялась собираться к выходу, достав из-под лавки кошелку и заботливо устанавливая в нее пол-литровую бутылку с бумажной затычкой. Молодежный синтетический реглан поскрипывал и сиял на ней, как начищенный ваксой праздничный сапог.

Одиночество

В Апрелевке, при заводе, обитали ее сестры, тетки, дяди, а она жила совсем по другую сторону Москвы, на северо-востоке, где даже снег таял недели на две позже, чем в Апрелевке, и выпадал соответственно тоже много раньше, так что зима в том дачном поселке на северо-востоке от Москвы, невдалеке от Учинского водохранилища, была длиннее, свежее, ядренее.

В поселке, кроме трех сельповских магазинов, керосиновой лавки, библиотеки, почты и столовой с распродажей пива и вина из бочек, был еще клуб машиностроителей, проживавших в пятиэтажных домах вдоль железной дороги и работавших в Москве. Клуб большой, с комнатами для кружковой работы, артистическими уборными, с колоннами при входе и широкоэкранным стереофоническим кинозалом. Она заведовала этим клубом, была уже в годах, но стройна, весела, свежа, своенравна, а когда волнами укладывала русые волосы в парикмахерской — даже очень красива. Звали ее Валентиной Прокофьевной, а за глаза Валюшей.

Клуб посещали не только машиностроители, а и жители всего поселка, и Валюша была известна всем малым и каждому старому наравне с такими выдающимися личностями, как, например, председатель поселкового Совета, старый большевик, полковник в отставке Бирюков, или возчик дачной конторы Сашка Король, с утра до вечера разъезжавший по поселку на гнедом мерине, запряженном в телегу с автомобильными колесами, или участковый капитан милиции Карпов.

По вечерам в клубе показывали новейшие отечественные и заграничные кинобоевики, спевался хор, наяривал на домрах и балалайках струнный оркестр, колесили по ковру акробаты, шила и тачала, кому что по душе, школа кройки и шитья, и всюду был полный, строгий порядок, такой чинный, как в Большом театре или в Колонном зале Дома союзов. И вовсе не потому, что возле клуба каждый вечер дежурили дружинники и раза два-три в неделю, как бы мимоходом, к Валентине Прокофьевне заглядывал, помахивая офицерской сумкой, туго набитой всякой важной документацией, капитан милиции Карпов, а потому, что с нарушителями клубной дисциплины круче дружинников и участкового расправлялась сама Валюша.

Она была откровенна, груба, но тактична, гуманна и знала судьбы всех клубных завсегдатаев, как историю жизни избалованного всеобщим вниманием капризного слесаря-наладчика, тенора — солиста клубного хора Котика Фролова, так и какого-нибудь безусого подростка вроде Женьки Свиблова, у которого и судьбы-то еще никакой не было, а так просто, лишь самое обыкновенное маленькое начало жизненного пути.

Если вспомнить — трудный парнишка был этот Женька Свиблов. Сколько огорчений, слез, стыда и покорной муки приносил он в дом и матери, и старшей сестре, которые считали, что холят и лелеют его, но он, паршивец, не поддается никакому воспитанию! В действительности же мальчишка только и воспитывался, когда был в детском садике, а как выписался оттуда, так с самого первого класса был предоставлен самому себе и поэтому учился с пня на колоду, гулял сколько вздумается, словно какой-нибудь ухарь купец — удалой молодец, и к концу восьмого класса доухарствовал до того, что угодил на семь месяцев в исправительно-трудовую колонию строгого режима. Не без помощи капитана милиции Карпова, который взял заезжих воров на месте преступления при попытке ограбить дачу и вместе с ними прихватил и Женьку Свиблова, связавшегося с теми разбойниками и вовремя грабежа стоявшего на стреме.

Вернулся Женька из колонии в середине декабря, ближе к Новому году, в веселые, суетные, хлопотные дни, когда над поселком, над заснеженными крышами стояли подсвеченные солнцем лохматые сизо-лиловые султаны дыма, под ногами прохожих скрипела укатанная колесами автомобилей морозная дорога, а в окнах сквозь узоры инея то тут, то там уже угадывалось сияние елочных гирлянд, фонариков и шаров.