Борис Зайцев – Путникам в Россию (страница 3)
«Уединение» можно назвать стихотворением в прозе. Его пронизывают образы символистской поэзии. Несомненна перекличка с «Двенадцатью» Блока с их стихией ночи, хаоса и «надвьюжной» фигурой Спасителя. Но революция для Зайцева вовсе не «музыкальна», а, наоборот, дисгармонична. «Уединение» – это полемический ответ на «Двенадцать». В очерке «Побежденный (Александр Блок)» (1925) Зайцев писал, что поэма «мертва духовно», атмосфера ее тягостна. В ней есть «и тоска, и дикая Русь, и мрак», но не хватает света, любви и воздуха: Блок так и не смог прийти к Истине, и «настоящий Христос вовсе не сходил в поэму» [6, с. 165, 168].
В «Уединении» Зайцева злобной стихии, проснувшейся в русском народе, противопоставлена вечная мировая гармония, явленная в дуновении ветерка и стихах Петрарки, в тихих возгласах священника. Образы ночи, тьмы, сгущающегося сумрака наполняют эссе. Все сценки происходят ночью, а единственная дневная сцена – расстрел в Палашевском переулке – одна из самых мрачных. «Скоро ли рассвет?» – восклицает автор. Он пытается понять, что́ случилось с народом, со страной. Гоголевская Россия-тройка оборачивается дикой телегой с пьяными людьми, которой предстоит пролететь в ночи и сгинуть. Зачем?.. Зайцев создает и свой образ, очень емкий символ:
Читая «Уединение», можно отчетливо наблюдать, как уже прежде присущие Зайцеву доверие «Неведомому Творцу», преклоненность перед итальянской культурой, импрессионистическая поэтика наполняются подлинно христианскими мироощущениями и чувствами. Сквозь хаос и мрак проблескивают вспышки золотого света: в новелле «золотеют» икона Николая Чудотворца, Крест, бессмертная звезда. Небо уже не просто пантеистическая стихия, но место пребывания Бога: «земля, да небо, да Господь». Возникает образ «Того, Кто смерть за нас приял» – Зайцев не называет Спасителя по имени, но в глубине души он уже знает, что только Он – единственная опора. Борение в душе художника порождено евангельскими заветами: как можно увидеть брата в «звере», как можно полюбить эту страшную толпу? Но если дать место гневу, забыть про кротость – отойдет и Христос, принявший смерть за всех.
Очень значимы последние строки: «Дай любви – вынести. Дай веры – ждать». Ведь это молитва к Богу о любви, вере и терпении. Это эсхатологическое чаяние Второго прихода в мир Спасителя для окончательной победы над злом и воцарения во веки вечные.
За исключением «Уединения», все произведения Зайцева, помещенные в данной книге, написаны писателем в эмиграции. Там он создал галерею портретов святых и праведников земли Русской – как древних прославленных угодников, так и современных духовных деятелей и мирян, которые на своем многотрудном земном пути приходили к свету Православия и сами светили миру примером и обликом. Все они несли свой Крест, данный Господом.
В праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, 7 апреля 1925 года, отошел ко Господу великий пастырь русского народа Святейший Патриарх Тихон. К годовщине со дня его кончины Зайцев написал очерк «Венец Патриарха». Он вспоминает, как видел Патриарха во время церковного торжества в Москве 9 (22) мая 1918 года – крестного хода к Никольским воротам Кремля. Современному читателю необходимо напомнить обстоятельства этого знаменательного в истории России события.
Ко дню 1 мая (18 апреля), на который в том году приходилась Страстная Среда, вся Москва и кремлевские стены были увешаны красными флагами и лозунгами.
Огромное полотнище с надписью «Да здравствует Третий Интернационал!» висело и на Никольских воротах, закрывая повреждения, причиненные им обстрелами во время Октябрьского переворота, и простреленный в нескольких местах образ св. Николая Чудотворца. Но к вечеру того же дня полотнище самопроизвольно разорвалось, так что открылся образ Угодника. Узнав о чуде, массы верующих стали стекаться к иконе.
Именно в связи с этим знамением собрание представителей церковных приходов Москвы постановило устроить в Николин день, 9 (22) мая, крестный ход к Никольским воротам и обратилось за разрешением в Совнарком. Управляющий делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевич обещал содействие властей в поддержании порядка. Патриарх обратился с посланием, в котором призвал православных к участию в крестном ходе и во всенародном молебствии перед иконой Николая Чудотворца и предостерег от всякого рода политических эксцессов: «Пусть это светлое торжество не омрачится никакими проявлениями человеческих страстей и объединит всех не в духе злобы, вражды и насилия, а в горячей молитве о небесной помощи по ходатайству Святого угодника Божия, молитвенным предстательством коего да оградится от всех бед и напастей Церковь Православная и многострадальная наша Родина»[5].
Тем не менее накануне Николина дня председатель Моссовета П. Г. Смидович заявил, что «это выступление московского духовенства считает контрреволюционным и направленным против советской власти», и призвал рабочих провести этот день (бывший прежде праздничным, выходным) «за работой у станков и не участвовать в крестном ходе». Распоряжение властей считать 22 мая рабочим днем вызвало протест. Большинство заводов, фабрик и магазинов в Николин день не работали. Вот как описывает сам праздник обозреватель газеты «Заря России»:
«Вчерашнее церковное торжество оказалось по количеству участников и по той стройности, с какой оно прошло, беспримерным в истории церковной жизни последнего времени. Возможно, что только в древней Москве бывали такие церковные процессии, созданные религиозным порывом народных масс… Накануне 9 мая во многих церквах происходила всенародная исповедь – возрожденный из древности христианский обычай… Сверкающими лентами тянутся с различных сторон по направлению к Кремлю хоругви, сопровождаемые несметными толпами богомольцев. Стройное пение пасхальных напевов не заглушается даже шумом города. К 11 часам Красная площадь настолько переполнена, что все прибывающие крестные ходы с трудом продвигаются сквозь живую чащу народа. Трамвайное движение прекратилось… Над Никольскими воротами белая хоругвь, на которой написан тропарь Святителю Николаю.
Ровно в 12 часов, по окончании литургии, из Казанского собора показывается шествие, возглавляемое Патриархом… Процессия проходит к Никольским воротам, где и начинается молебствие, длившееся около часу… Настроение молящихся изумительно спокойное, сосредоточенное. Ни о каких беспорядках, о которых много говорилось накануне, не могло быть и речи… Советскими властями никакой вооруженной силы не было выслано на площадь. Только несколько солдат смотрели со стены Кремля на Красную площадь, просунув головы между зубцами стены»[6].
В очерке Зайцев подчеркнул принципиальную позицию Святителя Тихона, запечатлел суть того образа, который Патриарх завещал страдающей, распинаемой Руси: смиренно неся Крест Господень, «побеждать не оружием, а духом». В непримиримой вселенской битве «мира креста» и «мира звезды» победа предрешена, и Россия, по мысли Зайцева, останется недоступной для самых яростных врагов, если только будет прибегать к этой защите – Животворящему Кресту, «победе непобедимой».
Зайцев всегда особенно чутко относился к страданиям за Христа, отсюда столь значима в его творчестве тема современного мученичества. И в Советской России, и в современной Франции он находит примеры реальных страданий за веру. Тема Креста, сораспятия с Господом, тема новой Голгофы остро волнует художника. Он часто пишет о том, что в нынешнее время, в XX веке, как бы возвращаются времена первохристианства, когда Церковь снова становится беспощадно гонимой, а подлинные христиане бедствуют и нищенствуют, идут на смерть. И стремится увековечить их память.
Таков отклик на кончину в Крыму поэтессы Аделаиды Герцык «Светлый путь (Памяти А. Г.)». Талантливая поэтесса, прозаик, переводчица, А. Герцык была близка к кругу московских символистов. Итогом ее религиозно-философских исканий стал приход к Православию. Не только Б. Зайцев называл ее «праведницей-поэтом». Современники отмечали ее удивительную одухотворенность, внутренний свет, которые особенно проявились в годы Гражданской войны, голода и разлуки с близкими в 1918–1925 годах. Во время лютых испытаний, ужасов террора и голода в Крыму (засвидетельствованных, например, в «Солнце мертвых» Шмелева) она не только сохранила, но и приумножила свою веру: посреди смерти и беззакония слагала стихи – гимны Богу. Зайцев опубликовал написанные ею «Подвальные очерки», в которых отразилась реальность тех лет, в журнале «Перезвоны» и сопроводил их данной статьей.
Своеобразный реквием российской интеллигенции – «Памяти погибших», раздумья над одноименной книгой, вышедшей в Париже. В сборник материалов, посвященных членам кадетской партии, расстрелянным большевиками, вошли воспоминания очевидцев и непосредственных участников событий, биографические материалы, фотографии. М. Алданов, в частности, так отзывался об издании: «Книгу эту нельзя читать без волнения. А. А. Шахматов, умерший от истощения и голода, физик Трифонов, “прочитавший в “Известиях” о своем якобы уже состоявшемся расстреле за несколько часов до самого расстрела”, сцены ареста Щепкина и засады в его квартире – всё это густо насыщено трагедией, быть может, с инквизиционных времен небывалой. <…> К книге этой должно быть такое же отношение, как к вечному огню, горящему под Триумфальной Аркой»[7].