Борис Зайцев – Путникам в Россию (страница 2)

Зайцев уже имел плодотворный опыт описания святости и православного человека в повествовании о св. Сергии, во многих очерках. Книгу «Афон», где обрисованы некоторые типы монашествующих, он закончил незадолго перед тем, как приступить к роману. Но это были образы реальных людей. Теперь предстояла задача более сложная – изобразить воцерковленного персонажа в художественном произведении.

Афонский старец схиархимандрит Кирик (Максимов) – прототип монаха Мельхиседека («Дом в Пасси»)

Стержневой фигурой романа стал монах. Его образ сопровождается постоянным определением – «легкий». Худенький старичок, с огромной седой бородой и «быстрым, легким взором», он действительно освободился не только от тяжести плоти, но и от душевных пристрастий. Само имя персонажа выбрано Зайцевым не случайно. Мельхиседек упоминается в Библии как царь Салима и одновременно священник Бога всевышнего (Быт. 14, 18). Личность его окружена таинственностью: не принадлежа к избранному роду, он был священником истинной религии и впоследствии стал идеалом священства. В христианском толковании он служит прообразом Самого Христа, Который назван священником по чину Мелхиседека (Евр. 7, 17). Герой зайцевского романа тоже таинственная и несколько загадочная для других фигура. Следуя своему небесному покровителю, он достойно исполняет высокое призвание – служение Всевышнему.

Стяжав главную монашескую добродетель, смирение, Мельхиседек никогда не оказывает давления на окружающих. Общаясь с обитателями дома в Пасси, помогая им словом, советом, он нигде не поучает их, не стремится их «переделать». Он не посягает на духовную свободу человека. Но он любит людей, и главным выражением этой любви является его тайная молитва. В образе Мельхиседека снова нашла отражение принципиальная художественная установка Зайцева: не поучать, а показывать, не убеждать, а предлагать Истину, открывать ее красоту и силу – в надежде, что она привлечет к себе душу человеческую, «по природе христианку». Главное в Мельхиседеке – не идея, не набор правил и заповедей, а любовь и доверие Богу. Мельхиседек тем не менее именно конкретный человек, а не собирательный образ монашествующих. Зайцев не идеализирует монашество в целом. В скиту встречаются совсем другие типы: веселый, мужиковатый монах Авраамий, сумрачный, недобрый казначей Флавиан.

На другом краю упоминавшейся лестницы – полное отсутствие духа, заторможенность даже душевной жизни. Зайцев не осуждает бесчисленных «Жаков и Жюльетт», но показывает, как урбанистическая стихия захватывает людей в свой водоворот, стандартизирует их облик, чувства и сознание. Париж – это «тяжкий» город, в котором «душно». Всё в нем «красиво и холодно», всё будто выщелочено, как волосы дам кислотой. Мягко, деликатно, но совершенно определенно он показывает: западный мир – механистический, бездушный, хотя приятный и комфортный для «тела». Олицетворение его – живущая в том же доме в Пасси француженка Женевьева, с тонким и равнодушным лицом, торгующая собой с «бессознательной добросовестностью». Бездуховное секулярное европейское сознание представлено и во внутреннем монологе полицейского.

Все остальные персонажи – в разной степени приближения к христианской духовности, но никто не обладает ею в полноте. Автора интересуют прежде всего соотечественники. В романе проходит череда русских эмигрантов, жизнь которых не столь беззаботна и легка, они способны чувствовать, любить и страдать, но всё же душевно-плотское начало преобладает в них над духовным. В них заглушена сфера, отвечающая за связь с небесным началом, с Творцом мира. В конечном итоге именно Мельхиседек делает действительно благое дело – основывает приют для брошенных детей и сирот, где они получают воспитание и образование. Остальные заняты в основном своим личным миром, в котором не так уж много места реальной заботе о ближнем.

Три человеческих типа более детализированы автором.

Преуспевающая массажистка Дора Львовна, «крепкая и спокойная», не лишена авторских симпатий. Главный ее эпитет – «разумная». Действительно, ее мироотношение насквозь рационалистично и прагматично. Именно поэтому она не может принять ни бессмертия души, ни сверхчувственной реальности. В ней спит не душа, а дух – высшая сфера человеческой природы. Как раз душевности в ней хватает: она добра, отзывчива, спешит на помощь Капе.

Капа – противоположность благополучной Доре, девушка с измученной душой, изломанной жизнью. В ней есть озлобленность на окружающих и жалость к себе, обида и зависть, уязвленная гордость. Душевная драма Капы раскрывается в ее дневнике. Она задумывается над тайнами бытия, жизни и смерти, но не принимает тех ответов, которые есть в Евангелии, в словах Мельхиседека. «Очень хорошие слова, но мне от них не легче» – так расценивает она совет иеромонаха молиться побольше, чтобы избавиться от духа противоречия и сомнений. Зайцев рисует трагедию отчаяния, крайнюю степень усталости, убитости души. В христианской антропологии такое состояние называется «унынием», которое является одним из семи смертных грехов. Капе кажется, что все вокруг лгут, что все хуже ее, а живут намного лучше. «Никто ничего не знает. Притворяются» – эти слова подводят ее к грани непоправимого поступка. Из всех персонажей генерал Вишневский ближе всего к тому, чтобы называться христианином. Однако он «слишком жизненный», ему чужда мистическая сторона веры. Сцена ночной исповеди генерала в главе «Скит» – кульминация романа. Она имеет особое художественное оформление – именно здесь дар Зайцева – лирика и стилиста проявляется во всей силе. Вступление к ней обретает торжественный ритм гекзаметра. Смятенность души старого генерала, неразвеянный мрак сомнений и горечи находят отзвук в раскатах грома начавшейся ночной грозы. Словно удар молнии, ощущает генерал под епитрахилью момент прощения грехов. Наутро, во время литургии, природа преображается, открывается первозданная красота мира.

В беседе-исповеди генерала с Мельхиседеком затронут один из самых трудных вопросов христианского исповедания – о смирении, об отношении ко злу, о любви к ближним и прощении врагов. Генерал не прощает не только тем, кто «Россию распял». Он не может примириться и с тем, что «дурные торжествуют, богатые объедаются, сильные мира сего продажны». То есть не может ни принять существования зла, ни смириться с морем людских страданий. Это, однако, не карамазовский бунт против Творца, а иное психологическое состояние: мучительное недоумение от того, что «зла и безобразия в мире слишком много».

В ответ на этот вековой вопрос Мельхиседек не предлагает теоретических доводов, как при разговоре с Дорой. Он соглашается с генералом, что это «весьма страшный вопрос, действительно трудный для понимания». И предлагает ему разрешить его практически, а именно путем молитвы: эта великая тайна постигается не рационально, а в опыте мистического откровения. Именно в этой беседе Мельхиседек произносит слова, которые можно считать узловыми, выражающими сверхзадачу романа: «И смириться, и полюбить ближнего – цели столь высокие, что о достижении их где же и мечтать. Но устремление в ту сторону есть вечный наш путь. Последние тайны справедливости Божией, зла, судеб мира для нас закрыты. Скажем лишь так: любим Бога и верим, плохо он не устроит» (курсив Б. Зайцева). Эту столь дорогую для него мысль Зайцев повторял во многих своих творениях. Генерал, едва ли не единственный из героев романа, идет этим путем опыта, по крайней мере встает на него. После таинств исповеди и причастия ему даются силы пережить страшную весть о смерти дочери, а впоследствии – и возможность еще послужить людям – стать преподавателем в монастыре-приюте.

Апология веры как пути, по которому должен пройти человек, предложена и в этом романе. Мотив странничества, любимый зайцевский мотив, присутствует и здесь. Русские изгнанники – бесприютные странники, но и все люди – странники по жизни, идущие своими дорогами. Те, кто находит Путь с большой буквы, – «странные люди» («очень странные», – говорит Дора, вспоминая о Мельхиседеке). Окружающим они кажутся или ненормальными, или притворщиками. В точном соответствии с евангельскими словами: грехопадшему миру любые проявления веры кажутся безумными, соблазнительными. За время действия романа во внутреннем мире большинства персонажей ничего не происходит, их взгляды и убеждения не меняются. Зайцев изобразил срез жизни, запечатлел мгновение. Но сквозь всю видимую отстраненность, внешнюю бесстрастность проступает и любовь, и огромная жалость автора к этим людям – ко всем без исключения, грешным и добродетельным. Жалость оттого, что все они несчастны, хотя кто-то и не осознает этого, а несчастны оттого, что далеки от Истины и не знают Бога. На страницах книги физически ощутимо, как в мире зарубежья русской душе не хватает простора и воздуха. Видна обреченность срезанного цветка, отделенного от корня, от своей почвы. Общее настроение книги – типично зайцевская светлая печаль. Роман – сдержанный вздох. Грусть созерцания конечности земного бытия преодолевается светлой надеждой на радость в ином мире, в жизни вечной.

Лирическое эссе «Уединение» написано в годы революции – время «голода, холода и всяческого зверства». Автор выступает как Поэт на разломе эпох. Он наблюдает совершающийся мировой катаклизм, переживает боль мира, пропускает ее через сердце, чуткой душой откликаясь на всё происходящее. Художественная ткань эссе соткана из контрастов. Тишина – и грохот. Бег, буря – и покой предвечного неба. Подстерегающая повсюду смерть – и беседа о бессмертии души. Ненависть – и любовь. Дикие песни в ночи – и нежная, свирельная музыка ветерка. Двойственна и сама ночь. С одной стороны, это «проклятая темнота», несущая смерть и ужас. С другой – извечное ночное небо, осиянное светом луны и далекой бессмертной звезды.