Борис Зайцев – Путникам в Россию (страница 5)
Ибо крестный путь Христа стал для людей путем к Вечности, к тому блаженству, которое уже никогда и ничем не омрачится. В этот путь уходит и старый священник о. Иаков, много лет прослуживший настоятелем русского храма в Париже. Его образ воссоздан с трогательной любовью, и в общем контексте даже упоминание о «лысине протопресвитера» не выглядит комичным. Вечное присутствует в настоящем: и в далекой Москве, навсегда памятной Зайцеву, и в Париже.
Как диалог с воображаемым собеседником выстроена заметка «Ответ Мюллеру». Это полемика с западным меркантильным и безбожным сознанием, с которым писатель столкнулся, оказавшись в эмиграции. Мюллер – собирательный образ такого обывателя, олицетворение приземленного прагматика, забывшего о Вечности и о Едином Источнике жизни. Для него непонятна русская православная душа.
В «Ответе», как и во всем послереволюционном творчестве Зайцева, звучит тема живой, неуничтоженной Святой Руси. Православие – бесценное сокровище, сберегаемое Россией, ее душа и сердце. Подлинная Россия может существовать, только озаряемая светом Христовой веры, только воцерковленная. Носители этой подспудной Святой Руси – незаметные смиренные подвижники. Зайцев рассказывает о человеке, живущем в СССР, который и в годы атеистического диктата сохраняет веру, церковное благочестие. О таких людях мало кто знает, но в бытии страны они важнее прочих, ибо у них – Истина. Именно они выносят на себе главную тяжесть в борьбе с силами разрушения. Тихо и терпеливо несут они свой Крест, следуя Евангельскому призыву. И пока в России остаются такие, пусть и немногие, праведники, ее не поглотят силы адовы.
Сопереживание страданиям Родины, рассуждения о смысле пребывания русских за границей и об их миссии – постоянные темы и других включенных в книгу эссе – «Заметки (Из пережитого)», «Наш опыт». Зайцев очень любил праздник Рождества Христова и в канун его не раз обращался к соотечественникам со словами ободрения и поддержки. «Вифлеемская звезда», «Младенец», «Рождество» – эти тексты также наполнены удивительной магией зайцевского слова, задушевной интонацией и глубоким христианским пониманием духовного смысла события. И хотя написаны они во Франции, говорит и печется Зайцев о своих соотечественниках, «Петрах, Марьях, Иванах». В то же время это не просто поздравления собратьев-эмигрантов с великим днем. Через образы Рождества современность вводится в контекст Вечности. Человечество «грешит, страдает, заливается кровью, но вон там, за всем ужасом, – безмолвный свет, сияние над яслями… Там спасение».
И сегодня, в нынешней России, эти раздумья Бориса Зайцева звучат мудро и удивительно актуально. Как и прежде, «страхом бедности и войны объят мир», растет пропасть между роскошью и нищетой, озлобление и помрачение охватывают целые народы. Из глубин истории русский православный писатель призывает нас, сегодняшних своих соотечественников, не впадать в уныние, не опускать руки. Подниматься над тьмой, жить «скромной и доброй жизнью». И не бояться! Но всегда иметь перед своим взором, хранить в сердце родившегося сияющего Младенца.
Заметка «Восемьдесят ступеней» – квинтэссенция зайцевского православного мировоззрения. С вершины лет он обозревает пройденный путь, историю XX века и приходит к нравственному итогу: «Мы видим пеструю, с тенями и светом, таинственную картину мироздания, понять которую нам не дано, но на каждого из нас возложено – вносить в нее хоть каплю добра». Какой силой любви наполнены строки человека, желающего утешения и надежды «всем страждущим, одиноким, озлобленным, несчастным…». Размышления о них перерастают в молитву, и в последних строках автор прямо обращается к Господу.
Борис Зайцев всегда верил, что его Родина освободится от атеистического морока, что Россия возродится как православная страна, обладающая великими духовными и культурными традициями. Напутствия классика «Уходящие приходящим», «Путникам в Россию» обращены к юному поколению русской эмиграции, к православной молодежи. Сего дня они звучат как завет всем соотечественникам. Эти пожелания и надежды, как и другие зайцевские произведения, весьма актуальны. Пусть эти простые и искренние слова будут услышаны и в нынешней России:
«…Мы здесь состоим
Борис Зайцев вернулся домой – своими книгами. И его слово приносит плод в деле духовного просвещения Родины.
Дом в Пасси{1}
У постели
Черноглазый мальчик, аккуратный и изящный, отворил дверь в комнату Капы. Он увидел полосу света – осеннего, бледного, легшего на пол и слегка обнявшего постель с голубым шелковым одеялом. Под ним лежала Капа (головою к вошедшему: он рассмотрел только ее затылок – сбившийся узел волос, да полуголую руку, да папиросу – она дымилась струйкою на краю стула).
– Здравствуйте. Вы еще спите? А уже одиннадцать.
Капа повернулась, оперлась на локоть.
Щеки у ней были красны, глаза мутноваты. Низкие над глазами брови, точно бы сдавливавшие (серые глаза смотрели из-под них, как из пещер), – приподнялись. Капа улыбнулась:
– Недоволен, что я долго сплю?
Рафа заложил руки за спину, слегка расставив ноги, смотрел на нее – спокойным и благожелательным взором.
– Мне всё равно, спите хоть до миди[9]. Но это странно… Мама давно ушла, мы с генералом скоро начнем готовить завтрак, а вы всё лежите. На службу надо рано выходить. А то могут вас конжедиэ.
– Ты очень строгий. Строже моего хозяина.
Рафа подошел ближе, внимательно всматриваясь:
– Почему же у вас щеки красные?
– Я нездорова.
– Наверно, грипп, я знаю, мама имела грипп, у нее тоже были такие щеки. – Он вздохнул. – Вам нужно доктора. И позвонить на службу.
Рафа стоял теперь перед ней, загораживая свет, руки в карманах, слегка покачивая голыми, не совсем правильными коленками. В нем было спокойное, не вызывающее, но глубокое сознание своей правоты. Спорить тут нечего! Он показался Капе самым здравым смыслом, к ней пожаловавшим.
– Да там и телефона нет.
– Не может быть. На службе всегда бывает телефон.
У Капы болела голова. Свет из окна резал глаза. Она закрыла их рукою:
– На моей службе правда нет телефона.
– Нет? Ну, я извиняюсь.
– Рафочка, будь добр, сходи в бистро, позвони Людмиле. Скажи, я больна, прошу зайти. Вот тебе франк на телефон. Элизэ – пятьдесят два – тринадцать.
Под затылком у нее нагрелось. Она переложила тяжелую голову на холодное место:
– Номер не забудешь?
– Нет.
«Он не забудет… он не спутает». Рафа подошел к двери, отворил, остановился и сказал:
– А всё-таки напрасно у вас на службе нет телефона.
Притворив дверь, вышел на площадку – добросовестно, как и всё делал, собирался исполнить Капино поручение.
Лестница некрутыми маршами спускалась вниз, образуя пролет – довольно просторный. Просторны были и площадки. Рафа знал всё это наизусть. Сверху, где жил генерал, падал тот же рассеянный, белесый свет. В двери квартирки матери торчал ключ (как и у Капы) – тоже давно знакомое. Да если бы ключа и не было, Рафа поднялся бы к генералу, или к Валентине Григорьевне, или еще выше, где жил художник: всё это свой мир, давно привычный. Всякий дал бы ему ключ, всякий ключ отворил бы дверь.
Он держался рукой за перила, спускался не торопясь, погружаясь понемногу в сумрак нижнего этажа. Поручение Капы отчасти и развлекало его.
Улочка была тихая. Рафа перебежал ее наискось, к угловому бистро на rue de la Pompe – улице оживленной и опасной. Сюда иной раз посылал его генерал за папиросами, мать – за марками и открытками («только, пожалуйста, осторожней, там такие автобусы!»). Тут его знали. И он знал: и ленивую, несколько сонную хозяйку на стуле перед кассой, и хозяина, толстого человека, лысоватого, в вязаном жилете, занимавшегося двумя делами: или он пил аперитив с завсегдатаями, или играл в карты – с ними же.
– Не достанешь до трубки, – сказал Робер, худенький гарсон с гнилыми зубами. – Да и рано тебе вызывать дам по телефону.
– У меня есть дело, – ответил Рафа. – Дайте, пожалуйста, жетон.
Войдя в душную будку с надписями на стенах и сняв кольчатую металлическую кишку таксифона, Рафа приложил к уху трубку, сказал номер, и в далеких недрах, точно с того света, перебежали голоса барышень, передавших заказ, таинственные значки пронеслись еще куда-то (в другую бездну), там сухо и негромко затрещала дробь – а потом началось… очень простое, к чему все привыкли, но и очень странное: мальчик Рафа номерами и значками вызвал из бездонной тьмы Парижа Капину подругу к телефону.
Капа полежала на спине, потом перевернулась к свету, открыла глаза. Свет не был особенно радостен, но в окне виднелись каштаны – за невысокою стеной, отделявшей двор от соседнего владения. Сквозь полуоблетевшие листья – небольшой дом, тихий и старомодный, с зелеными ставнями. Если бы жить только в своей комнате, видеть вот так каштаны да ветхую крышу, можно бы думать, что и нет никакого Парижа, порога вселенной, где обитает эта Капа, мальчик, отправившийся говорить по телефону, и другие люди русских островков. А есть только провинциальная глушь. В этом доме с каштанами живут старенькие французы – Капа немножко знает их – мсье и мадам Жанен. Усадебка принадлежит им. Раньше они были зажиточные, а теперь обеднели и пускают жильцов. Там у них тоже русская живет, шляпница Ко́тенька, – ее окно правое, угловое. Говорят, еще жилец переехал на днях… да не всё ли равно, какие Жанены, кто где комнату снимает… всё равно, всё равно.