Борис Виан – «Пена дней» и другие истории (страница 124)
Публика начинала недоумевать: кюре явно перебарщивал. Услышав громкий треск, Жакмор обернулся. В ряду дешевых мест он увидел кузнеца, который держал в каждой руке по стулу и сшибал их один о другой. При очередном ударе стулья разлетелись в щепки. Кузнец метнул обломки в сторону натянутого занавеса, служащего кулисами. Это стало общим сигналом. Все владельцы плохих мест схватили мешающие им стулья и принялись их крушить. Зрители, не обладающие достаточной разрушительной силой, передавали стулья кузнецу. Грохот стоял неимоверный, пролетающие со свистом обломки падали на сцену; щель между двумя частями занавеса становилась все больше и больше. Удачно запущенный стул сорвал карниз. Из громкоговорителя донесся рев кюре:
– Вы не имеете права! Бог роскоши презирает ваши жалкие обычаи, ваши грязные носки, ваши загаженные пожелтевшие трусы, ваши почерневшие воротнички и годами не чищенные зубы. Бог не допускает в рай жидкопостные подливки, неприправленную одинокую петушатину, худосочную изможденную конину; Бог – это большой лебедь чистого серебра, Бог – это сапфирное око в искрящейся треугольной оправе, бриллиантовая зеница на дне золотого ночного горшка, Бог – это сладострастие алмазов, таинственность платины, стотысячье перстней куртизанок Малампии, Бог – это немеркнущая свеча в руках бархатного епископа, Бог живет в драгоценных металлах, в жемчужных каплях кипящей ртути, в прозрачных кристаллах эфира. Бог смотрит на вас, навозников, и ему становится за вас стыдно…
При запрещенном слове толпа, вне зависимости от занимаемых мест, негодующе загудела:
– Довольно, кюре! Спектакль давай!
Стулья сыпались градом.
– Ему за вас стыдно! Грубые, грязные, серые, вы – половая тряпка мироздания, картофелина небесного огорода, сорняк божественного сада, вы… ой! ой!
Метко запущенный стул полностью сорвал занавес, и зрители увидели, как кюре в одних трусах приплясывает около микрофона и потирает себе макушку.
– Кюре, спектакль! – скандировала толпа.
– Ладно! Ой! Ладно! – ответил кюре. – Начинаем!
Шум стих. Все расселись по местам, на сцене служки засуетились вокруг кюре. Один из детей протянул кюре круглый коричневый предмет, в который тот засунул одну руку. Та же операция с другой рукой. Затем кюре облачился в роскошный халат ярко-желтого цвета и, прихрамывая, выпрыгнул на ринг. Он прихватил с собой микрофон и прицепил его над своей головой к предусмотренному для этого шнуру.
– Сегодня, – объявил он без околичностей, – на ваших глазах я проведу, решительно и беспощадно, бой в десять раундов, по три минуты каждый, с дьяволом!
Толпа недоверчиво загудела.
– Не смейтесь! – завопил кюре. – Пускай тот, кто мне не верит, посмотрит сам!
Он подал знак, и из-за кулисы молниеносно появился ризничий. Сильно завоняло серой.
– Вот какое открытие я сделал неделю назад, – объявил кюре, – мой ризничий – дьявол!
Ризничий небрежно выплюнул довольно красивую огненную струю. Из-под его длинного халата торчали волосатые ноги, заканчивающиеся раздвоенными копытами.
– Поприветствуем соперника, – предложил кюре.
Раздались редкие аплодисменты. Ризничий, похоже, обиделся.
– Что может быть более приятным Богу, – завопил кюре, – как не пышные бои, которые с таким блеском организовывали римские императоры, не имеющие себе равных в любви к роскоши?
– Довольно! – крикнул кто-то. – Крови!
– Хорошо! – сказал кюре. – Ладно! Я добавлю только одно: вы жалкие невежды.
Он скинул халат; в своем распоряжении он имел двух певчих-массажистов, у ризничего не было никого.
Служки поставили тазик с водой, табурет и приготовили полотенце; кюре вставил назубники. Ризничий ограничился кабалистическим заклинанием; его черный халат загорелся и исчез в облаке красноватого дыма. Он усмехнулся и стал разогреваться.
Побледневший кюре перекрестился. Ризничий запротестовал:
– Только без этих штучек, господин кюре! Да еще перед боем!
Третий служка сильно ударил молотком в медный таз.
При звуке кухонного гонга ризничий вышел из своего угла, у резного трезубца, и двинулся к центру ринга; толпа болельщиков выдала торжествующее «ах!».
Дьявол сразу же пошел в атаку, пробивая каждым третьим хуком справа защитную стойку кюре. Последний, однако, показал себя обладателем недурной техники ног – а именно двух пухлых, толстеньких коротышек, очень подвижных, несмотря на их неравную длину. Кюре отвечал прямым справа, стараясь держать противника на расстоянии. Воспользовавшись тем, что дьявол перенес защиту, чтобы лучше отражать боковые удары, кюре нанес ему двойной удар левой в область сердца, и ризничий грязно выругался. Толпа зааплодировала. Кюре важно выпятил грудь и тут же получил неожиданный апперкот в челюсть, от которого с трудом оправился. Затем быстрой серией ударов левой дьявол поразил кюре в правый глаз. Казалось, ризничий старался блеснуть разнообразием используемых приемов. Тела бойцов покрылись красными пятнами, кюре тяжело дышал. В какой-то момент ризничий уцепился за кюре, и тот сказал ему: «Изыди, сатана!»
Это рассмешило ризничего, он схватился за бока, а кюре этим воспользовался и два раза хорошенько врезал ему по физиономии. Брызнула кровь. Через секунду раздался гонг, и соперники разошлись по своим углам. Кюре был сразу же окружен служками. Толпа аплодировала, поскольку кровоточило изрядно. Дьявол схватил бидон с бензином, сделал большой глоток и выдал в воздух красивейший огненный сноп, который слегка подпалил провод микрофона. Толпа захлопала еще громче. Жакмор подумал, что кюре очень прилично выглядел и как организатор, и как участник спортивного действа. Эта идея с дьяволом показалась психиатру великолепной.
Тем временем служки тщательно обтирали кюре. Он был не в очень хорошей форме, и внушительные кровоподтеки зияли по всему его телу.
– Второй раунд! – возвестил мальчик у гонга, и раздалось «бам!».
На этот раз дьявол был настроен очень решительно, он ринулся вперед, видимо желая покончить с кюре до конца раунда. Кюре, который и моргнуть не успел, окатил град ударов, если, конечно, град вообще может кого-то окатить. Кюре постоянно филонил, уходил от боя и один или два раза даже вис на противнике, к большому недовольству публики. Наконец, во время краткой передышки, он обхватил двумя руками голову ризничего и ударил его коленом в лицо. Тот взвыл от боли, теперь настал его черед отступать.
Довольные служки закричали в один голос:
– Он мошенничает! Да здравствует кюре!
– Это бесчестно! – высказался дьявол, потирая нос и всячески демонстрируя глубочайшее страдание.
Но это была всего лишь уловка; дьявол бросился на радостно раскланивающегося противника и нанес ему два сокрушительных хука по печени и один апперкот в голову, который угодил отшатнувшемуся кюре прямо в левый глаз. Глаз закрылся.
К счастью для кюре, ударили в гонг. Ему дали прополоскать рот, приложили к глазу большой сырой бифштекс с дыркой посередине, чтобы кюре мог проверить дееспособность пораженного органа. Тем временем дьявол веселил зрителей всевозможными шутками; например, он неожиданно спустил трусы и показал голый зад старой бакалейщице, чем заслужил особое одобрение публики.
В середине третьего раунда, начавшегося для него еще более неудачно, чем предыдущие, кюре, закрываясь одной рукой, вероломно дернул за шнур микрофона. Громкоговоритель сорвался и обрушился ризничему на голову; оглушенный дьявол упал без сознания. Раздуваясь от гордости, кюре обошел ринг с поднятыми над головой руками.
– Я отправил его в технический нокаут, – провозгласил он. – В моем лице победил Бог, Бог роскоши и богатства! Это Бог! Всего за три раунда!
В толпе охали и ахали. Затем смолкли.
Несколько секунд в сарае царило молчание: спектакль закончился неожиданно быстро. Потом, подсчитав стоимость каждой минуты, зрители начали возмущаться. Жакмор забеспокоился, чувствуя, что атмосфера накаляется.
– Кюре, верни деньги! – закричала толпа.
– Нет! – ответил кюре.
– Кюре, верни деньги!
Полетел первый стул, за ним второй. Целая эскадрилья стульев обрушилась на кюре, перелезающего через канат ринга.
Жакмор стал пробираться к выходу и в сутолоке получил кулаком по уху. Инстинктивно он развернулся и дал сдачи. В момент нанесения удара психиатр узнал в нападавшем деревенского столяра. Давясь выбитыми зубами, тот упал на пол. Жакмор взглянул на свои руки; две костяшки были разодраны в кровь. Он лизнул. Его начинало охватывать чувство смущения. Передернув плечами, он отбросил его прочь.
«Ничего… – подумал он. – Слява его подберет. Все равно я хотел к нему зайти по поводу оплеухи этому мальчишке из хора».
Однако драться все еще хотелось. Он ударил наугад. Ударил – и почувствовал облегчение: бить взрослых было намного приятнее.
VIII
Жакмор толкнул входную дверь; Слява как раз одевался. Он только что выкупался в массивной золотой ванне и теперь, оставив рабочие лохмотья, облачался в великолепное парчовое домашнее платье. Золото было повсюду, внутреннее убранство ветхой лачуги казалось отлитым из единого слитка драгоценного металла. Золото переполняло сундуки, вазы и тарелки, лежало на стульях, столах, все было желтым и блестящим. В первый раз это зрелище Жакмора поразило, но теперь он смотрел на него с тем же безразличием, с которым воспринимал все, что не имело прямого отношения к его маниакальной деятельности; то есть он его просто не замечал.