Борис Виан – «Пена дней» и другие истории (страница 123)
Клементина бросилась к двери. Позвала служанку.
– Да, мадам.
– Я вам запрещаю готовить раков на обед.
– Но я их и не готовлю. У нас на обед ростбиф и картофель.
– Все равно я вам запрещаю.
– Хорошо, мадам.
– И вообще, никогда не готовьте раков. Ни омаров. Ни крабов. Ни лангустов.
– Хорошо, мадам.
Она вернулась в комнату. «А не лучше ли все варить, пока они спят, и все есть холодным? Чтобы не зажигать огонь, когда они бодрствуют. И разумеется, обязательно запирать спички на ключ. Это уже делается. Кипяченую воду, которую они пьют, надо будет кипятить вечером, после того, как они заснут. Какое счастье, что я вспомнила о кипяченой воде. Микробы погибают в хорошо прокипяченной воде. Да, но как быть с грязью, которой они набивают свои рты, гуляя в саду? Ох уж этот сад! Нужно постараться как можно реже выпускать их в сад. Чистая, ежедневно вылизанная комната, вне всякого сомнения, лучше какого-то сада. Конечно, они могут простудиться, шлепая по холодному кафелю. Но ведь они могут простудиться и в саду! Там столько сквозняков. И мокрая трава. Чистая комната. Ну конечно же!
Опасность кафельной плитки все равно остается. Они порежутся. Они распорют себе артерии на запястье и, сознавая свою вину, побоятся об этом рассказать; кровь течет, течет, а Ситроэн все бледнеет, бледнеет. Жоэль и Ноэль плачут, а Ситроэн истекает кровью. Дверь заперта на ключ, так как служанка пошла за покупками, Ноэль пугается при виде крови, он хочет вылезти через окно, чтобы позвать на помощь, и вот он забирается Жоэлю на плечи, неудачно цепляется, падает и тоже распарывает себе артерию, но уже сонную, на шее; он умирает в считаные секунды, его маленькое личико – белее простыни. Нет, ни в коем случае, нет, только не запирать дверь…»
Она вылетела из комнаты и, ничего не соображая, ворвалась в детскую. Солнце просачивалось в помещение сквозь щели штор, окрашивая стены в розовый цвет; слышалось только ровное дыхание троих малышей. Ноэль пошевелился и заворчал. Ситроэн и Жоэль, разжав кулачки, так безвольно, так беззащитно улыбались во сне. Сердце Клементины билось учащенно. Она вышла из комнаты и направилась к себе. На этот раз дверь в детскую она оставила открытой.
«Я – хорошая мать. Я думаю обо всем, что может с ними произойти. Я думаю заранее обо всех опасностях, которым они подвергаются. Я уж не говорю о том, что может с ними случиться, когда они чуть-чуть повзрослеют. Или когда они выйдут за ограду сада. Нет, это я оставлю на потом. Я ведь решила, что буду думать об этом, когда придет время. Время еще есть. У меня еще есть время. Достаточно только представить себе все несчастные случаи, которые их подстерегают уже сейчас. Я люблю их, поскольку думаю о самом худшем, что может с ними произойти. Для того чтобы это предвидеть. Чтобы это предупредить. Эти кровавые образы меня совсем не забавляют. Они мне навязываются. Это доказывает, что я дорожу своими крошками. Я несу за них ответственность. Они зависят от меня. Это мои дети. Я должна сделать все, что в моих силах, для того чтобы уберечь их от бесчисленных бедствий, которые их поджидают. Этих ангелочков. Неспособных защищаться, понимать, что хорошо, а что плохо. Я люблю их. И думаю я обо всем этом ради их блага. Мне это не доставляет никакого удовольствия. Меня бросает в дрожь при мысли о том, что они могут съесть ядовитые ягоды, сесть на мокрую траву прямо под веткой, которая, того и гляди, свалится им на голову, провалиться в колодец, упасть с обрыва, проглотить булыжник, уколоться шипами; их могут искусать муравьи, ужалить пчелы, загрызть жуки, заклевать птицы; они захотят понюхать цветы, они будут глубоко вдыхать цветочный аромат, лепесток застрянет у них в ноздре, нос окажется забитым, лепесток попадет в мозг, и они умрут, еще такие маленькие, они упадут в колодец, они утонут, ветка упадет им на голову, расколотая плитка, кровь, кровь…»
Клементина уже не могла себя сдержать. Она бесшумно встала и, крадучись, подошла к детской. Села на стул. Отсюда она видела всех троих. Они спали и не видели снов. Клементина стала постепенно погружаться в дремоту, судорожную, беспокойную. Временами она вздрагивала во сне, словно собака, которой грезится упряжка.
VII
«Уф, – выдохнул Жакмор, дойдя до деревни, – в тысячный раз я прихожу в это чертово селение, и дорога меня уже ничем не может удивить. С другой стороны, она не мешает мне удивляться чему-нибудь другому. Ну да ладно, ведь не каждый день выдается такое развлечение, как сегодня».
Повсюду были расклеены белые афиши с фиолетовыми буквами, размноженные не иначе как на ротаторе. «СЕГОДНЯ ПОПОЛУДНИ РОСКОШНОЕ ЗРЕЛИЩЕ…» и т. д. и т. п. Спектакль должен был проходить в сарае за домом кюре. Судя по всему, он сам этот спектакль и организовал.
На красном ручье Слявой и не пахло. Наверное, он заплыл очень далеко, аж за излучину. Из серых домов выходили празднично – то есть как на похороны – одетые люди. Оставленные дóма подмастерья получали с самого утра двойную, праздничную порцию пинков – чтобы завидно не было – и с удовольствием проводили весь остаток воскресенья одни.
Теперь Жакмор знал здесь всё: закоулки, переулки и напрямики. Он пересек большую площадь, где регулярно устраивались ярмарки стариков, прошел вдоль школы; несколько минут спустя он уже огибал здание церкви и подходил к кассе, которой заведовал мальчонка – один из служек церковного хора. Жакмор купил билет – место выбрал дорогое, чтобы лучше видеть, – и вошел в сарай. Некоторые уже сидели внутри, остальные толпились снаружи. В дверях второй служка оторвал половину билета или, точнее, разорвал целый билет на две половины, из которых одну вернул. Третий служка рассаживал зрителей; он как раз заканчивал обслуживать семью, вошедшую перед Жакмором, психиатру пришлось немного подождать. Хористы были одеты в парадные костюмы – красные юбки, ермолки и обтрепанные кружева. Служка-распорядитель забрал у Жакмора билет и провел психиатра в партер. Для спектакля кюре собрал все имеющиеся в церкви стулья; их было столько, что на последних рядах они сбивались в кучу, громоздились один на другой, так что для зрителей места уже не оставалось. Но это позволяло продавать больше билетов.
Жакмор уселся и скрепя сердце отвесил служке, задержавшемуся в надежде получить чаевые, хорошую затрещину; ребенок, не дожидаясь дополнительных тумаков, сразу же убежал. Вполне естественно, что Жакмор не мог выступать против местных обычаев, несмотря на отвращение, которое испытывал к подобным методам. Он стал следить за приготовлениями к спектаклю, но чувство неловкости его так и не покидало.
Посреди сарая с четырьмя стульями по краям возвышался идеально натянутый ринг: четыре резных столба поддерживались толстыми металлическими тросами и соединялись красным бархатным канатом. Рельефы на двух столбах, расположенных по диагонали, хрестоматийно иллюстрировали жизнь Христа: Иисус, почесывающий себе пятки на обочине дороги, Иисус, выдувающий литр красненького, Иисус на рыбалке – короче, классический набор картинок в прицерковных лавках. Что касается двух других столбов, то они отличались большей оригинальностью. Левый, ближний к Жакмору столб сильно смахивал на толстый трезубец с ощетинившимися зубьями, весь украшенный рельефами на адскую тематику, среди которых фигурировали сюжеты чисто (или грязно) провокационного содержания, способные ввести в краску доминиканского монаха. Или целую колонну доминиканских монахов. Или даже настоятеля иезуитов. Последний столб, крестообразной формы и менее вызывающий, демонстрировал прихожанам жанровую сценку, в которой голый, со спины, кюре ищет закатившуюся под кровать пуговицу.
Люди продолжали прибывать; шум передвигаемых стульев, ругань зрителей, решивших сэкономить и потому оставшихся без места, жалобные крики малолетних служек, стоны стариков, которых купили на ярмарке и пригнали сюда, чтобы вволю пощипать во время антракта, наконец, густой запах, исходивший от ног собравшихся, – все это составляло привычную атмосферу воскресного спектакля. Внезапно раздалось громкое отхаркивание, напоминающее звук, воспроизводимый заезженной пластинкой, и из подвешенного к потолочной балке – как раз над рингом – громкоговорителя вырвался громоподобный голос. Жакмор узнал голос кюре; несмотря на плохое качество звука, речь оратора воспринималась более или менее связно.
– Плохо дело! – гаркнул кюре вместо вступления.
– Ха! Ха! Ха! – отозвалась толпа, радуясь начавшемуся действию.
– Некоторые из вас, ведомые чувством омерзительной скаредности и подлой мелочности, осмелились глумиться над учением Писаний. Они купили дешевые билеты. И они будут стоять! Предложенный вам спектакль есть действо Богоизбранного Великолепия, а что такое Бог, как не само совершенство Роскоши, и тот, кто при этом отказывается воздавать ему с роскошью, то бишь раскошеливаться, будет отправлен в ад к гнусным тварям и подвергнут вечному поджариванию на медленном огне, над хилым костерком из древесного угля, торфа или кизяка, а то и просто сена.
– Верните деньги! Верните деньги! – закричали те, кто не смог сесть.
– Денег вам не вернут. Садитесь где хотите, Богу на это начхать. На ваши стулья мы поставили другие стулья, чтобы вы поняли, что за такую цену на этих местах только стульям и сидеть, да и то вверх ножками. Кричите, возмущайтесь, Бог – это роскошь и красота; могли бы купить билеты и подороже. Желающие могут доплатить, но они все равно останутся на своих плохих местах. Раскаяние не гарантирует прощения.