Борис Виан – «Пена дней» и другие истории (страница 126)
– Так долго?
– Я должен провести полный психоанализ.
– У вас, по-моему, голова распухла, – заметила Клементина.
Он немного отодвинулся назад, почувствовав в ее дыхании явный запах гнили.
– Возможно, – согласился психиатр. – Зато Слява становится все прозрачнее и прозрачнее, и это начинает меня беспокоить.
– Да уж, не радует, судя по вашему виду, – продолжала Клементина. – А ведь вы так долго искали подходящую кандидатуру!
– Все мои кандидатуры отпали одна за другой, – сказал Жакмор. – Так что пришлось довольствоваться Слявой. Но, смею вас заверить, содержимое этой черепной коробки ни одного реципиента не обрадует.
– Вам еще долго? – поинтересовалась Клементина.
– Что?
– Ваш психоанализ продвинулся далеко?
– Да, неблизко, – ответил Жакмор. – Вообще-то, я с беспокойством ожидаю того момента, когда смогу дойти до самых мельчайших деталей. Но все это неинтересно. А вы, что с вами сталось? Вас совсем не видно в столовой. Ни в обед, ни в ужин.
– Я ем в своей комнате, – с удовлетворением произнесла Клементина.
– Ах вот как? – отозвался Жакмор.
Он оглядел ее фигуру.
– Кажется, вам это пошло на пользу, – промолвил он.
– Теперь я ем только то, на что имею право, – сказала Клементина.
Жакмор отчаянно искал тему для разговора.
– А как настроение, хорошее? – невпопад спросил он.
– Даже не знаю. Так себе.
– А что такое?
– Честно говоря, я боюсь, – пояснила она.
– Чего именно?
– Я боюсь за детей. Постоянно. С ними может случиться невесть что. И я это себе представляю. Причем ничего сложного я не выдумываю; я не забиваю себе голову чем-то невозможным или несуразным; нет, но даже простого перечня того, что может с ними произойти, достаточно, чтобы свести меня с ума. И я не могу избавиться от этих мыслей. Разумеется, я даже и не думаю о том, что им угрожает вне сада; к счастью, они еще не выходят за его пределы. Пока я стараюсь не думать дальше ограды, у меня и без этого голова идет кругом.
– Но они ничем не рискуют, – сказал Жакмор. – Дети более или менее осознают, что для них хорошо, и почти никогда не ошибаются в своих поступках.
– Вы так думаете?
– Я в этом уверен, – сказал Жакмор. – Иначе ни вы, ни я здесь сейчас не находились бы.
– Пожалуй, – согласилась Клементина. – Но эти дети так отличаются от других.
– Да, конечно.
– И я так их люблю. Я так их люблю, что передумала обо всем, что может с ними случиться в этом доме и в этом саду, и это начисто отбило у меня сон. Вы даже не можете себе представить, как все опасно. И какое это испытание для матери, которая любит своих детей так, как их люблю я. А в доме столько дел, и я не в состоянии все время за ними ходить и присматривать.
– А служанка?
– Она глупа, – сказала Клементина. – С ней они еще в большей опасности, чем без нее. Она ничего не чувствует, и я предпочитаю держать детей как можно дальше от нее. Она совершенно безынициативна. Вот как выйдут они со своими лопатками в сад, и начнут копать, и докопаются до нефтяной скважины, и нефть как брызнет и затопит их всех, а служанка и сделать ничего не сможет. Меня просто трясет от ужаса! Ах! Как я их люблю!
– Да, действительно, вы в своих предвидениях учитываете все, – отметил Жакмор.
– Меня волнует еще кое-что, – продолжала Клементина. – Их воспитание. Меня трясет от одной мысли, что они пойдут в деревенскую школу. И речи быть не может, чтобы они туда ходили одни. Но я не могу отправить их с этой девицей. С ними обязательно что-нибудь случится. Я поведу их сама; время от времени вы сможете меня подменять, если дадите слово, что будете очень внимательны. Нет, все-таки сопровождать их должна только я. Пока еще можно не задумываться всерьез об их учебе, они для этого слишком малы; мысль о том, что они выйдут за ограду сада, меня так пугает, что я еще не осознала опасность, которая в этом таится.
– Пригласите гувернера, – предложил Жакмор.
– Я об этом уже думала, – ответила Клементина, – но должна вам признаться: я ревнива. Это просто глупо, но я никогда не допущу, чтобы они привязались к кому-нибудь еще, кроме меня. Ведь если гувернер будет хорошим, они обязательно привяжутся к нему; если он будет плохим, то отдавать ему своих детей я не собираюсь. Да и вообще, я не очень доверяю школе, но, по крайней мере, там есть учитель; проблема же с гувернером мне представляется практически неразрешимой.
– Вот кюре – типичный гувернер… – вставил Жакмор.
– Я не очень религиозна, так чего ради мои дети должны быть религиозными?
– Думаю, что с этим кюре им бояться нечего, – возразил Жакмор. – У него довольно здравые представления о религии, и вероятность обращения детей в веру минимальна.
– Кюре утруждать себя не станет, – отрезала Клементина, – а вопрос остается открытым. Им придется ходить в деревню.
– Но в конце концов, – заметил Жакмор, – если так подумать, по этой дороге машины никогда не ходят. Даже если и ходят, то совсем редко.
– Вот именно, – подхватила Клементина. – Так редко, что теряешь бдительность, и если случайно проедет редкая машина, это будет еще опаснее. При одной мысли об этом меня бросает в дрожь.
– Вы рассуждаете, как святой Делли, – сказал Жакмор.
– Перестаньте издеваться, – осадила его Клементина. – Нет, в самом деле, я не вижу другого выхода: я сама буду сопровождать их туда и обратно. Что же вы хотите, если любишь детей, то приходится идти на какие-то жертвы.
– Вы жертвовали куда меньше, когда бросали их без полдника и уходили карабкаться по скалам, – ввернул Жакмор.
– Не помню, чтобы я это когда-либо делала, – возразила Клементина. – Но если и делала, то, значит, была нездорова. А вы могли бы об этом и не вспоминать. Это было еще при Ангеле, уже одно его присутствие выводило меня из себя. Но теперь все изменилось, и ответственность за их воспитание полностью лежит на мне.
– Вы не боитесь, что они станут слишком зависимыми от вас? – смущенно спросил психиатр.
– Что может быть естественней? Дети заменяют мне все, в них смысл всей моей жизни; и вполне естественно, что они привыкают полагаться на меня при любых обстоятельствах.
– Но несмотря на все, – сказал Жакмор, – мне кажется, вы преувеличиваете опасность… При желании вы будете видеть ее повсюду; ну вот, например… меня удивляет, что вы разрешаете им пользоваться туалетной бумагой; они могут поцарапаться, и кто знает, вдруг женщина, заворачивающая рулон, отравила свою семью мышьяком, предварительно взвесив точную дозу на первом попавшемся листе бумаги, этот лист пропитывается ядом и представляет большую опасность… при первом же прикосновении один из ваших мальчуганов падает без чувств… Вы бы еще им задницы вылизывали…
Она задумалась.
– А знаете, – протянула она, – животные проделывают это со своими детенышами… может быть, по-настоящему хорошая мать должна делать и это…
Жакмор посмотрел на нее.
– Я полагаю, что вы действительно их любите, – серьезно сказал он. – И если как следует подумать, то эта история с мышьяком представляется вполне вероятной.
– Это ужасно, – всхлипнула Клементина и разрыдалась. – Я не знаю, что делать… не знаю, что делать…
– Успокойтесь, – сказал Жакмор, – я вам помогу. Я только сейчас понял, насколько эта проблема сложна. Но все уладится. Поднимайтесь к себе и ложитесь.
Она направилась к лестнице.
«Вот это страсть», – сказал себе Жакмор, выходя на дорогу. Как ему хотелось бы ее испытать. Но пока оставалось лишь за ней наблюдать.
Между тем некая мысль не давала ему покоя, и как же ее сформулировать? Мысль неопределенная. Неопределенная мысль. В любом случае было бы интересно узнать, что об этом думают сами дети. Но время пока еще терпело.
XIII
Они играли на лужайке под окнами материнской комнаты. Клементина все реже и реже разрешала им удаляться от дома. Вот и сейчас она не спускала с них глаз, следила за их жестами, угадывала выражение их лиц. Жоэль казался менее подвижным, чем обычно, вяло плелся, еле успевая за остальными. В какой-то момент он остановился, пощупал свои штанишки и растерянно посмотрел на братьев. Они принялись пританцовывать вокруг него, словно он сообщил им что-то очень смешное. Жоэль начал тереть кулаками глаза, было видно, что он заплакал.
Клементина выбежала из комнаты, спустилась по лестнице и в считаные секунды очутилась на лужайке.
– Что с тобой, моя радость?
– Живот болит! – плаксиво протянул Жоэль.
– Что ты ел, мой ангелочек? Эта идиотка опять тебя накормила какой-то гадостью?
Широко расставив ноги, Жоэль вбирал в себя живот и выпячивал попу.