Борис Виан – Осень в Пекине. Рассказы (страница 37)

— А, наконец-то вы пришли! — сказал Амадис.— Почты много?

— Да,— ответила Рошель.— Что случилось?

— Ничего,— сказал Амадис.— Несчастный случай. Пойдемте, мне нужно продиктовать вам срочные письма. Вам все объяснят потом.

Он быстро добрался до лестницы. Рошель следовала за ним. Ангел продолжал наблюдать за ней, пока она оставалась в поле его зрения, а затем перевел взгляд на черное пятно у стойки бара. Один из стульев, обитый белой кожей, был полностью забрызган кровью.

— Пойдемте,— сказал профессор Жуйманжет.

Они не стали закрывать за собой дверь.

— Это была авиамодель? — спросил Ангел.

— Да,— ответил Жуйманжет.— Она хорошо летала.

— Слишком хорошо,— заметил Ангел.

— Нет, не слишком. Покидая работу в клинике, я думал, что буду продолжать трудиться в пустыне. Откуда мне было знать, что посреди нее разместится какой-то ресторан?

— Это случайное совпадение,— сказал Ангел.— Вас никто и ни в чем не может упрекнуть.

— Думаете?..— спросил Жуйманжет.— Сейчас я вам все объясню. Многие считают, что увлечение авиамоделированием — какое-то детское развлечение, что вовсе неверно. Это нечто другое. Вы никогда не занимались моделированием?

— Нет.

— В таком случае, вам этого не понять. Авиамодель приводит в настоящее чувство опьянения. Чего только стоит бежать за ней, медленно поднимающейся в небо или описывающей вокруг вас круги, кажется, что такая неправдоподобная и несуразная вещь не может подняться в воздух и все же она летит!.. Я предполагал, что "Пинг" получится быстроходным, но не настолько. Это все из-за мотора.— Неожиданно он осекся.— Я позабыл об интерне.

— Еще один несчастный случай? — осведомился Ангел.

— Его укусил мотор,— сказал Жуйманжет.— А я позволил ему поднять тело Пиппо. Он машинально повиновался.

Они пошли по направлению к гостинице.

— Я должен заняться его лечением. Вы могли бы подождать меня здесь? Это не займет много времени...

— Хорошо, я подожду,— сказал Ангел.

Профессор Жуйманжет, как легкоатлет, ринулся вперед, и Ангел увидел его спину, исчезнувшую в дверях гостиницы.

Яркие, живые цветы гепатрол были широко раскрыты навстречу лучам желтого света, падавшим на пустыню. Ангел сел на песок. Ему казалось, что жизнь приняла замедленное течение. Он сожалел, что не помог интерну нести Пиппо.

Отсюда до него доносились приглушенные удары молотов Моряка и Карло, крепивших костылями рельсы к шпалам. Время от времени молот ударялся о рельс, извлекая долгий вибрирующий звук, пронизывающий сердце. Чуть поодаль раздавался веселый смех Дидиша и Оливии. Они сменили забаву, и теперь охотились на спичкосветов.

Рошель — грязная шлюха. Как ни смотри. А ее грудь... Обвисает все больше. Анна истреплет ее полностью. Разворотит. Расплющит. Выжмет. Как лимон. Правда, у нее все еще красивые ноги. Первым делом...

Он остановился и обратил свои мысли на 45 градусов влево. Абсолютно бесполезно выискивать пошлые слова по отношению к девице, которая не представляет собой ничего иного, кроме отверстия с волосами вокруг, и которая... Еще поворот на сорок пять градусов, поскольку этот аргумент не удовлетворяет... Нужно овладеть ею, сорвать с нее все прошлое, раздавить его между пальцами и самому пользоваться ею. Правда, после рук Анны от нее немногое останется, она сильно увянет: под глазами появятся круги, сквозь кожу будут просвечивать вены, мускулы станут дряблыми. Она вся истреплется, иссохнет, как колокол с повисшим языком. Не останется более ничего свежего. И ничего нового. Надо было овладеть ею до Анны. Быть первым. Открыть для себя ее новый запах. Например, это могло произойти после посещения танц-клуба — обратная дорога в машине, рука вокруг ее талии, дорожное происшествие, ей становится страшно. Они сбили Корнелия Онта, и он лежит на тротуаре. Он рад: ему не придется ехать в Эксопотамию, а для того, чтобы увидеть, как мужчина целует женщину, вам, господа и дамы, достаточно обернуться или же войти в вагон в тот момент, когда мужчина целует женщину, потому что всегда именно мужчина целует женщину, и его руки пробегают по всему ее телу, а сам он пытается ощутить ее запах; однако не в мужчине дело. Отсюда действительно следует ощущение возможности того, что достаточно провести остаток жизни, лежа на подстилке, плевать, свесив голову вниз, и воображать, что так можно плевать до конца жизни, а это представление не соответствует действительности, потому что до конца жизни не хватит слюны. Плевать, свесив голову, все же облегчает жизнь, но люди недостаточно этим занимаются. В их оправдание следует сказать...

Профессор Жуйманжет хлопнул Ангела по плечу, и тот вздрогнул.

— Ну, что с интерном? — спросил он.

— Хм...— ответил Жуйманжет.

— Что это значит?

— Придется подождать до завтрашнего вечера и отрезать ему руку.

— Это настолько серьезно?

— С одной рукой тоже можно жить,— сказал Жуйманжет.

— Это значит — жить без одной руки,— поправил Ангел.

— Пожалуй. Если хорошо развить эту мысль, принимая во внимание определенные изначальные положения, можно прийти к выводу, что жить можно вообще без тела.

— Такие мысли недопустимы,— сказал Ангел.

— Во всяком случае, должен вас предупредить, что меня скоро упрячут в тюрьму.

Ангел встал. Теперь они шли в обратную от гостиницы сторону.

— Почему?

Профессор Жуйманжет достал из внутреннего левого кармана небольшой блокнот. Он раскрыл его на последней странице. Там в две колонки были записаны имена. В левой колонке одним именем больше.

— Взгляните,— сказал профессор.

— Здесь записаны ваши больные? — спросил Ангел.

— Да. Слева — те, которых я вылечил. Справа — те, что умерли. Я могу продолжать работать до тех пор, пока тех, кто слева, больше.

— То есть?

— Я хочу сказать, что могу продолжать убивать людей в равной пропорции с числом тех, кого я вылечил.

— Убивать просто так?

— Да. Конечно. Я убил Пиппо, и количество сравнялось.

— И умерших не стало больше, чем выздоровевших!

— Два года тому назад,— сказал Жуйманжет,— после смерти одной из пациенток, у меня началась неврастения, и я убил немало людей. Это было глупо, потому что никакой пользы я для себя не извлек.

— Но вы можете вылечить многих пациентов и жить себе спокойно,— сказал Ангел.

— Здесь нет больных,— сказал профессор.— А выдумать их невозможно. И, кроме того, я не люблю медицину.

— А что же с интерном?

— И в этом моя ошибка. Если я его вылечу, она будет исправлена. Но если он умрет...

— Надеюсь, рука не проходит по вашему списку?

— О нет! — сказал профессор.— Просто рука не считается!

— Понимаю,— сказал Ангел и добавил: — Тогда почему вас должны упрятать в тюрьму?

— Таков закон. Вам это должно быть известно.

— Видите ли,— сказал Ангел,— вообще-то никто ничего не знает. Даже люди, которые обладают какими-то знаниями, умеют манипулировать мыслями, перетирать их и представлять таким образом, чтобы всем казалось, будто они оригинально мыслят, никогда не обновляют своего арсенала объектов для перетирки, и таким образом их высказывания на двадцать лет опережают предмет обсуждения. Отсюда следует, что они довольствуются одними лишь словами, а мы ничего не можем постичь.

— Не стоило пускаться в философствования для того, чтобы объяснить мне ваше незнание закона,— сказал профессор.

— Конечно, однако любые рассуждения должны обрести какое-то определенное место,— сказал Ангел.— Если это только рассуждения. Лично я склонен считать их обычными рефлексами здорового и способного к констатации индивидуума.

— К констатации чего?

— К объективной констатации, без предрассудков.

— Вы могли бы добавить "без буржуазных предрассудков",— сказал профессор.— Так многие говорят.

— Согласен. Итак, эти люди так долго и глубоко исследовали формы мысли, что за этими формами не увидели самой мысли. А если их ткнуть в нее носом, они начинают замыливать вам глаза другой формой. Да и саму форму они обогатили большим количеством деталей и замысловатых механических приспособлений, стараясь выдать ее за мысль, чисто физическое происхождение которой — рефлекторное, эмоциональное и сенсорное — они совершенно не замечают.

— Я ничего не понимаю,— сказал Жуйманжет.

— Это — как джаз,— ответил Ангел.— Транс.

— Начинаю смутно догадываться,— сказал Жуйманжет.— Вы хотите сказать, что подобным образом одни индивидуумы способны это воспринять, а другие — нет.