Борис Ветров – Маленькая жизнь (страница 2)

* * *

День кончился незаметно, как всякий день в самом начале лета, когда хлопоты и заботы не дают разогнуться настоящему хозяину до самого темна. И только когда далекая сопка перестала сиять медью заката, а над участками закурились дымки бань, движения и звуки стали затихать. Тихо всплескивала вода на перекатах, лаяла вдалеке одинокая собака и еле слышно опять доносилась песня про то, что «лето – это маленькая жизнь». Затем ее прервали позывные «Маяка».

Ян после генеральной приборки и купания в Ингоде отдыхал, вытянувшись на сиротской кровати, застеленной армейским одеялом, – армия не отпускала его и после увольнения в запас. Сейчас он ни о чем не думал, перед усталыми глазами мелькали эпизоды прошлой жизни. Вот бесконечные марш-броски и подъемы-перевороты на турнике в училище. Вот шампанское и новенькие золотые погоны. Вот робкая девочка, трогательно вздыхая, позволяет расстегнуть на себе простенькое платьице. Вот пищит в одеяльном свертке смешной кругленький человечек. Вот горы ходят ходуном и земля набивается в рот. Вот на предельно низкой высоте идут Су-24. Идут так низко, что можно разглядеть все подвесное снаряжение под крыльями: ракеты и топливные баки. Стоп! Топливные баки! Сегодня, когда он обходил поселок, на окраинной улочке заметил на крыше бани топливный бак из дюраля. Явно старый – еще от МиГ-23. А поодаль его жадно рассматривали два субъекта – никак не дачники. Увидев Яна, они неторопливо пошли вдоль по улочке, вроде как прогуливаясь. И сейчас редко когда подводившая интуиция сказала ему – подъем!

* * *

На смену постоянной сонливости пришло чувство голода. Родниковая вода, промыв на несколько раз пустой желудок, теперь вызывала тошноту. Голодные спазмы выворачивали организм и гнали его из логова прочь. Разум уступил место инстинкту выживания. Он выбрался из своего, ставшего уже родным укрытия и двинулся в поселок, ориентируясь в темноте на огни дальних домов и шум поездов. Он уже не жалел себя. Чувство острой жалости и бешеного бессилия уступило место тупому равнодушию. Теперь он существовал одними инстинктами и все больше терял способность размышлять. И только картины недавнего кошмара все еще кололи сознание.

Вот нарядный стол и рядом немногочисленные друзья. Вот сборный пункт, стрижка, баня и привыкание к жаркой, неудобной форме. А вот за автобусом захлопывается пасть ворот, и он с пятью такими же робкими, наголо остриженными и от этого лопоухими переступает порог гулкой прохладной казармы, где пахнет хлоркой и мокрыми полами. Вот первая ночь и красные круги перед глазами – от получасового стояния в полуприсяде. Он смог вытерпеть эти полчаса и не получить табуреткой в грудь. Но на тридцатом по счету «упоре лежа» сломался и изо всех сил зарядил кулаком в нагло ухмыляющуюся носатую рожу. Затем мгновенное избиение, медсанчасть, задушевная беседа с особистом, на которой он предпочел отмолчаться. А на следующую ночь все повторилось, только теперь для него одного. Других призывников больше не трогали – они уже уяснили свое место в казарменной иерархии и молча играли роль рабов для тех, кто прослужил дольше всего на полгода. После третьей ночи он опять был бит и опять за то, что заехал кулаком в ненавистное паскудное лицо. И только тогда сломался.

Поселок засыпал. Еще где-то звучала музыка, фары припоздавшей «Хонды» шарили по склону сопки, но сумерки становились все гуще. Теперь он шел не прячась, всматриваясь в окна дач. Он искал те из них, где сегодня пусто. Но по причине пятницы почти везде горел свет.

Вот, наконец, и темный провал на окраине светлой череды домов. Дача пуста. Он понаблюдал за ней минут десять – нет, огонь не вспыхнул, никто не вышел из бани или оштукатуренной белой избушки. Стараясь ступать как можно тише, скользнул к калитке и нащупал на ней навесной замок. Потом переместился к плотному дощатому забору и уже был готов рывком подтянуться, но тут на плечо сзади легла ладонь. Дыхание сорвалось и в виски ударил поток страха.

* * *

– Быча! Быча, твою мать! Ты где? – орал Волоха, держась за палисадник у дома, где жил его будущий подельник, – выходи, мля, хорош ночевать.

– Чего разорался-то, – Быча появился откуда-то сзади, – я до Титихи ходил, спирта взял.

– О! Красава. Щас полирнемся и – на дело.

Они дошли до старой черной бревенчатой водонапорной башни. Аккуратно, при свете зажигалки разбавили наполовину спирт водой, затем присели тут же на влажные бревна, по очереди опрастали пластиковую бутылку. Волоха занюхал свою порцию спичечным коробком, Быча достал половину луковицы. Покурили.

– Ну что, помудохали? – и подельники двинулись по мягкой песчаной дороге, испещренной рубчатыми протекторами самосвалов.

* * *

Председатель кооператива Николай Иванович отдыхал после бани, натерев пчелиным ядом поясницу и обернув ее старым пуховым платком. Маленький телевизор показывал очередной детективный сериал, в углу на тумбочке начинал шуметь электрический самовар. На крытом клетчатой клеенкой столе в миске блестел помидорами и маслом овощной салат, рядом дымилась тарелка с картошкой. В холодильнике дожидалась своего часа холодная чекушка. Николай Иванович блаженствовал: грядки были политы, редис прополот, навоз раскидан, боль в спине постепенно проходила. Если бы не завтрашний приезд жены – он был бы счастлив в полной мере. Жена создавала ненужную суету и придумывала сотни разных дел, исполнения которых требовала немедленно. Но сегодня в душе и в доме царил покой.

Николай Иванович достал из морозилки 250-граммовую бутылочку, сел, слегка охнув, на табурет – спина отошла еще не до конца, нацедил ставшую густой от холода водку в граненую рюмку на короткой тонкой ножке, не торопясь выцедил содержимое, утер губы ладонью и подцепил ложкой разваренный картофельный кусок с приставшими волокнами тушенки. И тут со стороны калитки услышал: – Иваныч! Тревога!!!

* * *

– Солдат? – спросил пойманного у пустой дачи парнишку Ян, хотя это было и так ясно – новенькая, но уже замусоленная «цифра», стрижка наголо, разбитые губы, ссадина на скуле и синяк во весь левый глаз. У пойманного бойца перехватило горло, он только и смог кивнуть.

– Ну-ка, двигай сюда. Не будем тут светиться, – сказал Ян и поволок пленника в заросли черемухи у железнодорожной насыпи. «Бить будет. А может, и убьет. И пусть», – без эмоций и как–то даже лениво подумалось беглецу.

– Сядь тут и не дергайся. Ты мне все дело чуть не испортил. Молчи, что бы не случилось, понял? И не бойся. Ничего я тебе не сделаю. Сейчас гостей дождемся, потом пойдем ко мне – пожрать дам. Голодный, наверное?

Интонации этого мужика, одетого в камуфлированный комбинезон с капюшоном, были каким-то свойскими и успокаивающими. За несколько дней ада в казарме он уже отвык от такого отношения и сейчас, боясь прослезиться, опять кивнул.

– Старшие били? – полуутвердительно спросил он, – хотя какие, к черту, у вас могут быть старшие, год всего-то и служите.

– Дагестанцы, – выдавил из себя первое за сутки слово беглец.

– Вот уроды, – пробурчал Ян, вглядываясь в сумерки и к чему-то прислушиваясь. – Ладно, разберемся. Тебя как звать-то?

– Степан…

– Все, Степка, сиди и, что бы ни случилось, не вылазь, понял? Я тут гостей жду. Все, сидим молча.

Луна уже висела над ближайшей сопкой и дарила косые призрачные тени деревьям. В тишине вдруг стали ощутимо усиливаться мягкие шаги – кто-то шел по рыхлой грунтовке. Ян приложил палец к губам. Степан кивнул и сжался еще больше.

Из темноты вылепились две фигуры, приближаясь к калитке, где полчаса назад Ян поймал солдата. Повозившись у калитки, сдернули чем-то навесной замок и просочились в проем. Ян неслышно двинулся за ними. Фигуры остановились у брусчатой бани, и один из них подсадил второго. Оказавшись на покатой крыше, он простукал белеющий в темноте топливный бак от истребителя, попинал ногой, попытался приподнять.

– Не очень тяжелый, но изнутри что–то держит. Наверное, кран. Надо в баню лезть.

Однако взломать врезной замок на банной двери им не удалось. Из темноты раздался негромкий, но властный голос:

– Замерли, ребятки, монтировку бросили, потом легли, и морды в землю. Считаю до трех, причем два уже было. Потом стреляю на поражение.

Быча замер и послушно хлопнулся животом на тротуарную плитку, которая была уложена возле бани. Волоха же замахнулся монтировкой и заорал:

– Отошел нах…! Башку проломлю! – и, не разглядев при свете луны в руках сторожа никакого оружия, пошел в атаку. Монтировка обрушилась на голову, вернее, должна была обрушиться, но Ян резко ушел влево, схватил Волоху за рукав вооруженной руки, дернул на себя, затем крутанул его вокруг своей оси и бросил лицом вниз. Пяткой берцев наступил на запястье – кисть разжалась, и в следующее мгновение монтировка улетела в темень зарослей малины. Еще через пару секунд брючный ремень зафиксировал заведенные за спину руки.

– Сука, падла, че творишь-то? – сипел, извиваясь, как гусеница, Волоха, – ты че, мусор, что ли? Ну, отпусти пацанов, все, поняли мы, сюда больше не сунемся.

– Ты вообще тут больше никуда не сунешься. Это я тебе обещаю, – спокойно ответил Ян, и в это время уже за забором раздался крик:

– Стоять! Упал! Руки за голову!

Рывком поставив Волоху на ноги, Ян потащил его к выходу. Чтобы тот не тормозил, пришлось задрать связанные руки почти до лопаток.