Борис Ветров – Другой бомж. Сумасшедшая площадь-2 (страница 3)

– Деда, а если палец попадет в пилу, она его отпилит? – с некоторым опасением спрашиваю я. Диск пилы кажется мне страшным.

– Конечно, отпилит. И палец, и руку, и даже голову может отпилить. Запомни раз и навсегда – инструмент надо уважать. А чтобы его уважать, надо знать, как им пользоваться. Потому запомни и вот еще что – если ты не знаешь, как им пользоваться – никогда не бери инструмент в руки. Обещаешь?

– Обещаю!

Чуть позже свежие планки под руками деда превратились в коробчатую конструкцию. В это время я вырезаю из тонкой гофрированной цветной бумаги большие прямоугольники. Бумага очень капризна, и края получаются волнистыми.

– Не торопись! – говорит дед. – Вот тебе еще одно правило – работая над вещью, представь, что ты сапер, и разминируешь, например, мост. Одно неточное движение – и все, от тебя ничего не осталось.

– Деда, а ты сколько мин сломал? – спрашиваю я, прекратив резать бумагу.

– Надо говорить – обезвредил. А кто ж их считал?

– Ну, больше ста?

– Больше, больше.

В это время со двора раздался голос бабушки:

– Руслан! Отец! Давайте обедать!

Дед распрямился, потер поясницу, отряхнул брюки, и сказал:

– Пойдем. Обед по расписанию.

Обед проглатывается мной мгновенно – мыслями я уже опять в сарайчике. Скоро произойдет то, ради чего мы с дедом работаем с самого утра. Бабушка ворчит, что б я не хватал еду, как собака. Дед обедает вдумчиво, и посмеивается надо мной. Наконец, я выбираюсь из-за стола, и несусь в сарайчик – дорезать бумагу. Приходит дед, и начинается волшебство. На моих глазах бумага и рейки превращаются в легкую трепещущую конструкцию. Сейчас, как обещает дед, она вот-вот преодолеет земное притяжение. И дед не обманул. Мы несем змей на поле. Оно начинается сразу за калиткой. Дует устойчивый весенний ветер. Я держу змея за края. Дед с неожиданной для пожилого человека резвостью бежит по тропинке среди вскопанных картофельных участков. Я отпускаю змея, и он набирает высоту. Но тут же падает.

– Деда! Он сломался? Он не полетит?

– Полетит! Куда он денется? – дед внимательно осматривает змея. – А, все ясно. Центр тяжести не там.

– А что такое центр тяжести?

– Это, сынок, точка, равновесия. Вот когда ты едешь на велосипеде, ты не падаешь. Хотя колеса узкие. А почему?

– Равновесие! – догадываюсь я.

– Точно! Вот и у змея должно быть равновесие, что бы потоки воздуха поднимали его со всех сторон одинаково. А ну, найди камешек небольшой.

Через некоторое время змей уверенно набирает высоту. Вот он уже совсем маленький. Это первое чудо полета, случившееся на моих глазах, и к которому я оказался причастен.

– Держи, но осторожно и крепко. Иначе он улетит, – дед передает мне надетый на круглую гладкую палку моток ниток. Я, не дыша зажимаю ее в ладонях. Руки ощущают живое натяжение, и легкие толчки.

– Деда! Он как будто живой! – радостно кричу я.

– Может, и живой, – улыбается дед.

Сейчас я вспоминаю это, и вижу и деда и себя с высоты, на которую поднялся наш змей. Я вижу, как внизу стоят наши маленькие, запрокинувшие головы, фигурки. А за – нами поля, леса, города – и весь остальной мир. И только теперь ко мне приходит сон. В уже него не помещаются воспоминания о том, как я, много лет спустя, по-настоящему увидел землю с высоты, под своими ногами.

Глава II

На несколько дней я стал освобожденным от необходимости ходить в город. Что делаю я в такие моменты своего бытия? Иногда записываю в толстую, немного разбухшую от сырости тетрадь, историю моего жизненного пути. Это не законченные произведения, это просто хронология событий, которые или повлияли на траекторию пути, или просто навсегда осели в памяти нерастворимым осадком. Я и сам не знаю, зачем это делаю. Наверное, просто от избытка времени, обусловленного свободой от всего на свете. Но уж точно не из желания затем все это опубликовать в назидание потомкам. Слишком незначительная я величина, для того, что бы считать свой опыт интересным кому-либо еще. Наверное, просто сидит во мне та самая жажда чистого листа, о которой говорил какой-то древний писатель. Тетрадь уже кончается, и надо запланировать в следующий раз покупку новой. Я знаю один магазин, где вся канцелярия стоит невероятно дешево даже в это сумасшедшее время, когда ценники в магазинах изменяются со знаком плюс чуть ли не два раза в день.

Вот еще один плюс моего образа жизни, и моего пути. Я свободен от всенародной массовой истерии по поводу очередного кризиса. Мне ни к чему с выпученными глазами в сотый раз мусолить тему всеобщего окончательного разорения. Да и не с кем ее мусолить, чему я спокойно рад. Труднее всего сейчас приходится тем, кто смог в короткий период призрачного благоденствия обрасти жирком и обзавестись привычками, основанными заданным уровнем благосостояния. Теперь всеми ими правит ледяной ужас перед грядущими лишениями. Рушатся устои, наступает изменение сознания, в нем поселяется понимание собственной ничтожности. Все это приведет к сваливанию в штопор, имя которому депрессия, неврозы, и алкоголизм. Наступает вынужденный великий пост, переживут который далеко не все.

Вы скажете, что меня тоже не минет чаша сия, хотя бы потому, что и я, пусть краями, но завязан на систему распределения материальных ценностей. И ошибетесь. Даже если у меня перестанут покупать добытый металлолом, и ни в одной забегаловке не станут кормить за помощь по хозяйству, я все равно выживу. Как? Рассказывать об этом долго и, наверное, неинтересно для вас. Потому скажу только одно – пока еще существует замкнутая экологическая система под названием «тайга», я буду жить. Потому, что я – другой бомж.

Когда надоедает заполнять тетрадные листки лезущими из меня воспоминаниями, я отправляюсь исследовать дальние территории, с каждым разом увеличивая радиус перемещения. Таким образом, порой мне достаются нетронутые ягодники, грибные места, поляны с полезными растениями, и еще много чего. Однажды я наткнулся на непонятно почему, брошенную стоянку не то туристов, не то браконьеров, не то еще кого-то. Я так и не смог прочитать по следам и приметам, что же тут произошло. На небольшом участке, среди мелкого юного соснячка, уместилась брезентовая палатка, а в ней – рюкзак, до отказа набитый консервами и полуфабрикатами типа лапши и обезвоженной картошки. Два дня я со склона горы наблюдал за этим местом. Но никто так и не пришел за своим имуществом. Принес я к себе отсюда еще и топор, котелок, моток капронового шнура, фонарик и фляжку. И по сей момент не могу я понять – что же там произошло? Может, это было убежище какого-то беглеца, пойманного при вылазке в обитаемые места, или табор черных лесорубов, прихваченных лесниками? Не знаю. Первое впечатление почему-то нарисовало картину внезапного и бесследного исчезновения хозяев всего этого добра. И продукты были, судя по маркировке, свежими, и палатка почти новая, не в полной мере испытавшая разнообразие стихий. И свежего костровища рядом тоже не было. Был выложенный булыжниками очаг, но сверху его занесло хвоей. Так что огонь тут давно не разводили. Сегодня я иду как раз в те места. Быть может, мне опять повезет.

Для перемещения по лесным пространствам у меня есть специальная обувь. Это старые берцы, со срезанными каблуками и с подошвами, оклеенными толстым слоем войлока. Такие ботинки не оставляют следов ни на хвое, ни на земле. Мои следы не надо видеть никому. Я иду сейчас по склону сопки, одной стороной уходящей на почти километровую высоту, а второй – к берегу реки. По дороге мне встречается знакомый обширный горельник – но лес тут явно никто не тушил. Он погас от июльских дождей. На следующий год после пожара я каждую неделю собирал здесь урожай рыжиков. И в те дни у меня был роскошный стол. Такого вкуса, как у шашлыка из свежих рыжиков, больше нет ни у одного блюда на Земле. Впрочем, я начинаю проваливаться в болото местечковой литературы, сотни томов которой и без меня посвящены багуловым сопкам, отблескам костра, туманам над рекой, и вкусу даров леса. Все это – удел домашних романтиков, выбирающихся за пределы квартиры пару раз в год, и потом строчащих массивные воспоминания под журчание унитазов и шипение колет на сковороде. Как правило, воспоминания эти перенасыщены прилагательными, в них рассыпаны уменьшительно-ласкательные суффиксы, и они утыканы нелепыми сравнениями. Для меня же такая вылазка – не романтика, а необходимая составляющая моего быта, как для вас – вылазка в продуктовый магазин.

В этот раз на месте обнаружения брошенной стоянки пусто. И костровище осталось нетронутым. Сюда больше никто не приходил. Сегодня я иду дальше. Спустившись к берегу, я немного отдыхаю, споласкиваю лицо речной водой, и обнаруживаю неведомую мне тропинку. Она забирает от берега в распадок, и по ней я поднимаюсь на соседний хребет. А здесь, действительно, когда-то уже поработали черные лесорубы. Лесоповал, размером примерно с пять футбольных полей, завален отпиленными верхушками сосен, и утыкан пеньками. Везде во множестве валяются консервные банки, пластиковые канистры из-под масла, упаковки от лапши, обрывки полиэтиленовой пленки, бутылки из-под водки, и прочий хлам. Но для меня лично тут не все является хламом. Я выбираю пару канистр и приличный кусок полиэтилена. Все это умещается в рюкзаке.