Борис Ветров – Другой бомж. Сумасшедшая площадь-2 (страница 2)
– От раньше хоть как было? От ты знал, что булка хлеба серого как стоила 18 копеек, так и будет стоить. Ну, там макарошки, мука, сахар, консервы – все копейки стоило. С голоду уже не подохнешь. А щас-то чо делается? После Нового года цены как с ума сошли. Все разворовали. Жизнь, как говориться, бекова – нас гребут, а нам некого. Тебя где высадить?
Я выхожу из пахнущей потом и немного навозом «шестерки» на Острове. Теперь мне надо пересечь лабиринты из старых бараков, чтобы подобраться к безлюдным пространствам заброшенного огромного прирельсового хозяйства. Когда-то тут копошилось множество человек, работая на продуктовых складах. На старом здании из красного кирпича еще уцелела старая вывеска «Меланж». Значит, когда-то, в прошлом веке, тут складировали яичный порошок, распределяемый затем по разнарядке читинским предприятиям и организациям. Порошок поступал из Америки.
Здесь, среди этих развалин, я нашел целое месторождение металлолома. Это были чугунные гирьки и противовесы – их, очевидно, использовали на весах во времена распределения меланжа. Несколько дней я потратил на то, что бы стаскать найденные сокровища в забетонированную яму, скорее всего – остаток бывших подземных коммуникаций. Сверху я замаскировал ее хламом и даже бросил полуразложившийся и мумифицированный труп собаки. Теперь никто из бомжей и других охотников за бросовым металлом не догадается об этом схроне.
Чугун – самый дешевый металл. Но мой чугун в хорошем состоянии, мало тронутый ржавчиной, так как хранился в деревянных зеленых ящиках, похожих на ящики из-под снарядов. Потому за двадцать килограмм – нести больше уже тяжело, и может не выдержать рюкзак – мне дадут сегодня примерно 1000 рублей. Я извлекаю из тайника гирьки, маскирую яму – тут остается изделий примерно еще на пять ходок, снимаю рабочие рукавицы, и выбираюсь с территории безлюдных пространств. У меня есть еще один тайник – со стальными железнодорожными башмаками. Они стоят дороже. Но носить их неудобно. Это мой НЗ.
На выходе я сталкиваюсь с тремя бомжами – они тащат стальные ржавые арматурины. Бомжи видят мой, явно тяжелый, рюкзак, и смотрят на меня злобно. Но я не похож на бомжа, и потому они помалкивают.
Чугун я сдаю перекупщику, ведущему дела в ограде собственного дома. Это молодой, неторопливый, и даже полусонный мужик в неизменном спортивном костюме и кирзовых сапогах. В ограде у него склад металлолома. Тут же приткнулся прямо к бревенчатой стене маленький грузовичок. По ограде ходят грязно-белые куры. Из сарая слышится похрюкивание свиньи. Сам дом явно остался от предков – он старый, почерневший, но вполне еще крепкий. Перекупщик знает меня давно. Потому он просто на глаз определяет вес чугунных изделий, и выдает мне две с половиной сотни рублей.
– Медь бы искал. Или алюминий. Ну, нержавейку, накрайняк. И тебе хорошо, и мне.
– Ладно. Буду искать.
– Если свинец будет, тоже сразу тащи. Можешь целиком аккумуляторы, – он непроизвольно кивает в сторону навеса. Там, под старым одеялом, у него прячутся явно ворованные аккумуляторы. Они уже сегодня исчезнут в цепочке посредников, ведущей в Китай.
Теперь мне надо торопиться на другой конец Большого Острова. Я иду по совсем деревенским улицам. Тут бродят коровы и телята. В овраге, заваленном мусором, играют в войну дети. Дорога блестит на солнце от битого стекла. Мужик в брезентовых штанах и тельняшке катит алюминиевый бидон на тележке. Из крышки выплескивается вода, и собирается на дороге в выпуклые кляксы, моментально обрастающие шерсткой из серой пыли.
Деревня кончается у магистральной улицы. У обочины, в белом металлическом павильоне, приютилась забегаловка «Лола». Так зовут жену хозяина забегаловки. Я его никогда не видел. В забегаловке работает бывший учитель математики Далер, его жена Овадан и сын Толиб. Однажды, забредя сюда перекусить, я помог Далеру выставить трех, насосавшихся пива подростков, косящих под блатных авторитетов. Так мы и познакомились. Теперь Далер дает мне возможность заработать здесь полноценный обед, и кое-какие припасы с собой. Они справляются и сами, но Далеру понравилось то, что я немного говорю на его родном языке – выучился в армии. И теперь эта харчевня для меня – один из способов выживания.
Когда я пришел, Далер самозабвенно разделывал мясо на обширном столе, крытом листом из нержавейки.
– Салам алейкум, Далер!
– О! Ваалкейкум ассалам!
– Чи хел? ( Как дела?)
– Хамаи хуб аст, ба шарофати Худо. (Все хорошо, благодаря Аллаху). Ое хохий? (Есть будешь?).
– Рахмат (спасибо). Сперва поработаю.
– Ну, тогда собирай коробки, вынеси их и сожги.
Потом я помогаю мыть баки, кастрюли, протираю полы из серого, под мрамор, линолеума в обеденном зале. Народу пока нет. В финале Далер кормит меня лагманом, котлетами с пюре, салатом, и дает с собой теплый сверток с чебуреками. Мы еще немного болтаем о разных пустяках, и я отбываю.
На обратном пути, прежде чем углубиться в лес, я захожу в огромный и несуразный магазин, где товары хранятся прямо в ящиках, как на складе. Здесь самые низкие цены в городе. Я покупаю чай, муку, пару банок тушеной курицы, и три упаковки лапши. Этого набора мне хватит на неделю.
Я добираюсь домой уже не торопясь, и не останавливая попутки. Спешить некуда. Меня никто не ждет, и мой дом нужен мне только для сна. Я прихожу вечером. Разгружаю припасы, переодеваюсь в маскхалат, который служит у меня домашней пижамой, беру полотенце, мыло, и спускаюсь с крутого склона к реке. Всякий раз я иду немного другим путем, чтобы не натоптать тропинку – ничто не должно обращать на себя внимание случайных людей, и выдать мое убежище.
Вода в реке еще холодная. Но муть после ледохода уже прошла. Я раздеваюсь, быстро заныриваю у берега, выскакиваю, намыливаюсь с ног до головы и опять окунаюсь. Потом яростно растираюсь полотенцем. Затем одеваюсь, и стираю белье. Эту процедуру я исполняю каждый день, как фанатик – религиозный ритуал. И потому сохраняю в себе отличие от большинства бездомных существ. К тому же соблюдать гигиену – необходимое средство избежать болезней. Ведь лечится мне, в случае серьезного недуга, будет нечем. По этой же причине я не пью и не курю. Я же говорил вам, что я – другой бомж.
Мой день заканчивается ужином, состоящим из чая и чебурека. Остальные изделия из теста и мяса я прячу под нары. Я выкопал там полуметровую яму, и на ее дно уложил куски льда, затем речную гальку, и сверху – хвою. В таком «холодильнике» еда может храниться три–четыре дня. Ледник я закрываю крышкой из обрезков досок. Когда-то они были забором заброшенного дачного участка.
Жизнь обычного бомжа коротка из-за отсутствия возможности нормального сна. Пресловутый свежий воздух, и пребывание на нем в данном случае играет совсем не на пользу здоровью. Постоянное противоборство со стихиями и невозможность полноценного отдыха – главная опасность для бездомного человека. Все ресурсы тратятся на поддержание нормального температурного баланса. Даже голод не так страшен, как невозможность выспаться. Прибавьте сюда различную отраву, которую бомжи заливают в себя для получения обманчивой возможности расслабиться, и вы получите в итоге формулу близкой мучительной смерти. Но ведь я – другой бомж. При этом я вовсе не стараюсь специально продлить свою жизнь, потому, что считаю ее значимой. Она значима лишь для меня, как цепь связанных событий и мне просто интересно – чем все закончится? Но сам я отношусь к себе, как к случайной биологической единице. Еще в прошлой жизни меня всегда смешили потуги большинства людей, знакомых мне, обозначить свое бытие как важное и необходимое миру. При этом вся значимость определялась стандартным набором ценностей, которые на самом деле нивелировали их до уровня однородной массы. Но я вовсе не собираюсь судить кого-либо из них. Я не имею никаких на то прав. Всякий сам выбирает себе и дорогу, и набор ценностей. И остается прав – в своей системе координат. Для жителей покинутого мной мира я являлся совершенным нулем. Меня просто не было. И вряд ли уже обо мне кто-то вспоминал. Меня просто списали из всех реестров, как пропавшего без вести, и занесли в списки естественных убылей общества. И это было правильно, и честно. Поэтому на душе у меня легко и тихо. Я беру свечу, помещенную в длинную консервную банку с прорезями – это мой переносной светильник. При этом свете чищу зубы, забираюсь в землянку, переодеваюсь еще раз – на сей раз в нательное трикотажное белье, и запаковываюсь в спальный мешок. 878 день закончен.
Но если вы подумаете, что я мгновенно засыпаю после утомительной дороги, то ошибетесь. Для меня такая дорога уже давно не утомительна. Мое тело привыкло к ней, оно приспособилось воспринимать такую нагрузку не более, чем ваши тела воспринимают поход в соседний магазин за пивом. Потому я лежу в своей обустроенной могиле, в совершенной темноте, и почти в полной тишине. И тогда наступает время воспоминаний. Пока я не научился избавляться от них…
Воспоминание первое
В сарайчике очень интересно. Инструменты, приборы, старый мотоцикл, и даже небольшой телескоп. У маленькой циркулярной пилы склонился мой дед. Он точными движениями распускает доску. Мне шесть лет. Я, не отрываясь, слежу, как из доски получаются белые свежие планки. Они пахнут чем-то заманчивым.