Борис Ветров – Другой бомж. Сумасшедшая площадь-2 (страница 4)

Земля вокруг разворочена траками трелевочников. Я вижу в сосновой чаще просеку, и соображаю, что лес вывозили зимой, по льду реки.

А найденная мной неизвестная тропинка ведет дальше. Она завершает подъем между двух вершин хребта, и выводит на обширную пустошь. Здесь все поросло мелкими березками и осиной. Осенью надо наведаться сюда за подосиновиками. Попутно я отмечаю изобилие земляничных усиков среди камней. Может, и с ягодой повезет.

Тропика начинает петлять между гранитных валунов, и пустошь внезапно прорезает избитая лесная дорога. Она тянется между точками востока и запада. Я иду по ней, ловя всевозможные звуки: судя по грунту, тут проехала грузовая машина не позднее, чем три дня назад. В это же время, отметив положение солнца на небе, я вычисляю, что иду уже три часа. Значит, от моего убежища до этих мест примерно двенадцать километров.

Дорога резко спускается вниз. И тут с точки перевала я вижу какие-то строения. Их силуэты пока лишь обозначены за высоким кустарником. Но уже отсюда различим явно новенький забор из зеленого профлиста. Я ухожу с дороги, и двигаюсь параллельно ей по лесу. Теперь строения остаются по правую руку – с подветренной стороны. Я сбавляю скорость, и ступаю так, что бы ни одна ветка не попала под ноги. В этой тишине ее хруст будет подобен пистолетному выстрелу.

Теперь до зеленого забора остаются не более двух сотен метров. Сперва сознание отмечает редкий лай собак. Объект обитаем. Хорошо, что ветер дует с его стороны – сторожевые собаки на такой дистанции запросто могут учуять постороннего. Ближе подходить опасно. Я замечаю сосну с мощным стволом и раздвоенной верхушкой – когда-то давно в это дерево ударила молния, и потому оно пустило два новых ответвления. Я скидываю рюкзак, прячу его между валунами, и лезу вверх. В месте раздвоения ствола – удобная ложбина для наблюдателя. Отсюда просматривается часть территории за забором. Я вижу ГАЗ-66 с брезентовым тентом на кузове, полевую кухню, несколько бочек, и навес. Под ним уместились стол и лавки. У кухни возится мужик в старой военной форме, советского образца, без погон и других знаков отличия. Когда я работал на золотых приисках, мы массово, за копейки, скупали такую же форму в войсковых частях для спецовок рабочим.

Мужик готовит еду. Труба полевой кухни выталкивает из себя небольшие порции синеватого дыма. Больше я никого не вижу, и потому лезу еще выше. С новой позиции мне открывается большая армейская палатка, рядом палатка поменьше, и развалины зданий. Судя по всему, раньше тут была или радиолокационная станция, или батарея ПВО. Вот показались еще два человека в такой же форме. Они тащили в сторону палаток что-то в брезентовом свертке. Судя по походке, сверток был довольно тяжел. А вот и третий показался за ними. Этот был одет в современный камуфляж. На его плече висел карабин «Сайга». Двое дотащили сверток до небольшой палатки, и сгрузили его, облегченно выпрямившись. Подошел вооруженный человек, заглянул в палатку, и оттуда выбрался четвертый обитатель лесного объекта – лысый, большой, с массивным животом. Он присел на корточки над свертком, потом поднялся, что-то сказал камуфляжному, махнув рукой. Двое в старой форме опять взяли сверток на плечо. Камуфляжный прихватил лопату, и все трое двинулись в противоположную от меня сторону. За ними увязалась крупная собака, похожая на кавказскую овчарку.

Я наблюдал за объектом еще минут пятнадцать. Больше ничего не происходило, не считая возни человека у полевой кухни. Я пытался определить размеры огороженной территории, и направление ее дислокации. Но для этого пришлось бы поменять точку наблюдения. Я решаю, что мне это не надо, и записываю в карту своей памяти место, как опасное для посещения. Немного удручает то, что до моего убежища не так уж и далеко. Я спускаюсь вниз, беру рюкзак, потом отклоняясь подальше влево, огибаю пустошь, и берегом реки ухожу к себе. Анализировать полученную информацию неохота. Я только думаю, что в брезентовом свертке явно был труп. Значит, в горах работает какое-то нелегальное предприятие. Может, его работники заготавливают лес по другую сторону хребта. Может, там промывают и обрабатывают кислотой золотосодержащую породу. В любом случае, появляться мне тут нельзя.

Следующий день принес первый настоящий весенний дождь. Он приходится очень кстати – вчера на закате ветер принес запах гари, а распадок с источником стало затягивать сизой пеленой. Лесной пожар – главная проблема для моего существования. Если он придет сюда – придется спешно эвакуироваться, и искать столь же удобное место, а затем начинать все с начала. Но дождь льет монотонно и длительно, так, что даже нельзя развести небольшой костер. Потому я обхожусь обедом из холодной тушенки, оставшимся чебуреком и ключевой водой. Все прочее время я дремлю в своей могиле, и посреди дремоты опять приходят воспоминания.

Воспоминание второе

Свежее и ясное сентябрьское утро. Я, первоклассник, выхожу из школы. Сегодня у нас всего два урока. У ворот школы на меня двигается пацаненок моего возраста и роста. У него черные волосы, и густые брови. Внезапно пацаненок что-то говорит мне на непонятном языке. Я думаю, что он дразнится, и отвечаю ему на только что придуманной мной тарабарщине. Пацан начинает толкаться, и хватать меня за руки. Через секунду мы уже сцепились и стали валяться по песку школьного двора, стараясь положить друг друга на лопатки. Какая-то уверенная сила расцепляет нас, и поднимает меня с земли. Это взрослый парень – такой же чернявый, как и тот, с кем мы только что катались. Он разводит нас на расстояние вытянутой руки, и назидательно произносит:

– Драться не надо. Надо дружно играть!

Мы и сами уже не понимаем, из-за чего сцепились. Пацаненок отряхивает широченные штаны. Я хлопаю об колено свою кепочку. При этом мы косимся друг на друга. Взрослый парень уходит.

– Я знаю, где яблочек мороженных много растет, – вдруг говорит пацан. Пошли?

– Пошли!

Так началась моя дружба с Грихой.

Гриха был цыганом. Тогда цыгане селились недалеко от школы, в типовых двухквартирных домиках. Их так и называли – цыганские дома. Рядом стояла старая водонапорная башня. Одноклассник Вадя рассказывал, что там внутри есть комната, куда молодые цыгане водят своих девок. Грихина бабка – старая живописная цыганка была известна всей округе – каждое утро она ходила с пятилитровым бидоном в магазин «Мясо-молоко». А парень, разнявший нас, оказался Грихиным двоюродным братом. Он с приятелями порой наведывался в школу, и продавал там старшеклассникам жвачку, пластинки и другой мелкий дефицит. Старшеклассницы заглядывались на рослого красивого брюнета в неизменной черной блестящей рубахе, и узких джинсах. Цыгане в школе не учились.

Я никому не рассказывал о моей дружбе с Грихой. Цыгане существовали своим, замкнутым миром, и их обитание рядом с нами обросло комом обывательских легенд и сплетен. Я каждый день, после школы, заходил в грихин двор. Его бабка немедленно усаживала нас за стол на солнечной деревянной веранде, и наливала по тарелке супа. Только после этого мы уходили со двора.

Гриха первым показал мне город. Порой мы забирались в такие уголки, о которых я и не подозревал. Гриха везде был своим. Иногда же бабка посылала Гриху за водой. Мы возили ее в бидонах на тележке с колонки. Колонка располагалась кварталом выше. Мы впрягались в тележку, как два пони, и, пыхтя, двигали ее по песчаной улочке. А на колонке долго пили воду, и устраивали запруды. Вниз тележку катить было тяжело – она тянула нас под уклон, и мы изо всех сил упилась ногами. При этом мы смешили друг друга.

– А прикинь, мы щас такие тележку отпустили. Она – аааанннь! – вниз по улице, – импровизировал Гриха, – а там мужик такой в «Жигулях» сидит. Увидел, что на него бидоны едут, испугался и убежал. А мы такие хоба-на, в «Жигуль»! И поехали на Кенон купаться.

– А если зимой, то тогда куда? – подыхал я от смеха.

– А все равно – аааанннь на Кенон. На льду кататься! – у Грихи всегда были варианты.

Первые мои летние каникулы были заполнены нашей дружбой. Мы с Грихой методично обшаривали городские территории в поисках пустых бутылок. Мы мыли их на той самой колонке, и потом сдавали в магазины, или в пункт приема. Заработанные деньги мы складывали в бумажный кулек из-под сахарного песка, и прятали его у Грихи во дворе, за сараем. Мы копили деньги на совершенно необходимые нам вещи – ласты, маску, и трубку для ныряния. Весь набор стоил около пяти рублей – гигантскую по тем временам сумму. Нам надо было торопиться – в конце лета Гриха с родней собирался в далекую Румынию.

– Пошли с нами! – горячо убеждал меня Гриха. – Ты ведь тоже цыган. Только рыжий.

Я, и, правда, всерьез задумывался о том, что бы уйти с цыганами. Я тогда рос вне привязанности к семейному кругу, который, то смыкался, то размыкался из-за непростых отношений родителей.

В Румынию Гриха не попал. И все из-за наконец-то купленного нами снаряжения для ныряния. Когда все был куплено, и мы уже договорись утром поехать на Читинку, что бы испытать его, я был наказан за драку с соседским пацаном. Его мать нажаловалась моей, и меня на сутки лишили свободы. Гриха долго свистел под балконом. Потом, узнав о моем аресте, он не выдержал, и рванул на Читинку сам. Гриха нацепил маску, и нырнул возле моста. Под водой прятался смытый прошлогодним паводком бетонный блок. Гриха сломал основание черепа, и умер мгновенно. Его посиневший трупик нашли через два дня – он зацепился за кусты ивы на Острове. Я увидел незнакомого Гриху в гробике посреди его двора. Это было мое знакомство со смертью. Потом мы везли гробик в автобусе на кладбище, а когда вернулись, грихин дядя (родителей у него не было) повел меня к ним домой – на поминки. Там мне налили крошечную рюмочку сладкого красного вина. И когда цыгане внезапно запели какую-то красивую и грустную песню, я громко разревелся. В начале осени цыгане ушли, и в этих домах поселились другие люди.