Борис Ветров – Другой бомж. Сумасшедшая площадь-2 (страница 5)

Дожди, прерываясь на короткие затишья, шли три дня. Пора было пополнять припасы. Теперь я шел по утреннему свежему лесу, и вдыхал сырые запахи земли и молодой зелени. Но воспоминания о недавно виденном объекте, и страшном брезентовом свертке периодически заставляли меня напрягаться.

В городе все прошло по отработанной схеме – я продал гирьки перекупщику, опять выслушав его наставления насчет меди и аккумуляторов, потом заработал пайку в забегаловке у Далера, и двинулся назад. Вот только оптовый магазин сегодня не работал. Я решил купить продукты в палатке, которая с мая по сентябрь работала в дачном кооперативе по пути к моему месту обитания. Я купил там лапшу, растительное масло, что бы жарить лепешки, и банку тушенки. В это время у палатки остановилась маршрутная «Газель». Среди выгрузившихся пассажиров я отметил невысокую светловолосую женщину в голубом джинсовом костюме. Лицо ее – бледное, без признаков косметики, было отмечено знаками постоянной усталости. Женщина тащила тяжелую сумку, и еще клетчатый баул. Я не знаю, что заставило меня догнать ее.

– Давайте, я вам помогу, – предложил я.

Она согласилась сразу, легко, и даже как-то суетливо.

– Ой, давайте. Думала, что уже никогда не дотащу все это.

Я взял баул. Сумку мы понесли вдвоем.

– Что ж вы такие тяжести таскаете?

– А некому больше. Дача от родителей осталась. Думали продать. Да кому она тут нужна? Все хотят ближе к городу.

– Ну да. Бензин нынче дорог. Не наездишься.

– А у нас и машины нет. Электричка раз в день ходит, да и идти от нее далеко. А в маршрутку еще не всегда и залезешь. Но бросать тоже жалко. Да и на зиму овощи и картошка очень не лишние.

Мы знакомимся. Женщину зовут Неля. Она работает учительницей – преподает русский язык и литературу. Я отмечаю ее ровный тон голоса, совсем не присущий профессиональным педагогам с большим стажем. Дача Нели стоит почти на окраине поселка. Мы добираемся до нее за полчаса – с остановками на отдых.

– А вы тоже с дач?

– Нет. Дачи у меня нету. Я просто так, турист.

– Ой, как неудобно. У вас, наверное, выходной. А я вас запрягла, – виновато улыбается Неля, жмурясь от солнца – мы вышли на открытое место, где кончилась тень от прибрежных кустов.

– Нет, я в отпуске, так что вопрос времени для меня не важен.

– Ну, тогда пойдемте, хоть чай попьем. Спасибо вам больше.

В маленьком домике пахнет пылью и книгами. Их тут очень много. Это все старые советские издания. Большинство – с дурацкими названиями, типа «Тревожный рассвет над Поротью», или «На дальних рубежах».

– Вот, вывезла потихоньку сюда всю эту макулатуру. Думала в печке сжечь, а рука не поднимается.

Я нахожу в стопах книг «Очерки бурсы» Помяловского и «Утренние прогулки» Воскобойникова. В детстве я любил обе эти книги. Точно такие же издания были и у меня. Я спрашиваю разрешения взять книги на время.

– Ради бога, забирайте. Мне тоже нравились «Очерки бурсы». Пока не пошла работать в школу, – говорит Неля и умолкает, возясь с заваркой и посудой.

Потом мы пьем чай на улице, на скамейке у старого обеденного стола. Неля выставляет печенье, сахар, и мелкие сушки.

– Вы угощайтесь. Мне так неловко.

– Вы часто бываете тут?

– Не очень. Выходной – раз в неделю. Надо все успеть. Сегодня вот вырвалась, потому, что три дня праздничных.

Я вспоминаю, что началась череда майских знаменательных дат, с гуляниями на площади и салютом.

– На завтра договорилась с братом, что бы картошку привез. Сажать пора. Как раз дождик землю промочил хорошо.

– А что ж вам никто не помогает?

– Брату некогда, он таксист, у него трое детей и жена не работает. Да и просить неохота.

– А муж?

– А, – обреченно машет Неля рукой, – ему эта дача сто лет не нужна. Он так и сказал – не продашь, ковыряйся там сама. Сыну тоже все это неинтересно. У него своя компания. Сейчас вот с друзьями уехал на все выходные.

Участок у Нели совсем маленький – не больше четырех соток. На всем лежит признак отсутствия умелых практичных рук. Три гряды с малиной, несколько кустов смородины, маленький парничок с прорванной во многих местах пленкой, овощные грядки, контуры которых кое-как поддерживают полусгнившие доски, дощатые будочки летнего душа и туалета – вот и весь окружающий нас ландшафт. Забор тоже ветхий, и изрядно наклонился в сторону улицы. Два-три хороших ветреных дня, и он обязательно упадет.

Неля замечает, что я осматриваю участок и поддакивает:

– Вот, сами видите, как все запущено. А что я одна могу сделать?

Во мне быстро зреет инстинктивно пришедшее решение. Впереди лето. И я запросто могу приходить сюда помогать Неле. В обмен я буду иметь гарантированный обед. А еще Неля начинает мне нравиться своей непосредственностью, и спокойствием. В ее голосе нет истеричных, или делано-смешливых интонаций. Потому я предлагаю уже завтра помочь ей с картошкой.

– Ой, Руслан! Мне очень неловко. Это вам из-за меня придется ехать сюда.

– Не придется. Я же в поход пошел. Как раз до завтра. Переночую сегодня у костра – давно мечтал. А завтра приду, и мы за пару часов управимся. Скажите, когда вы приедете?

– Брат к девяти утра обещал. Ну, значит, примерно в десять будем.

– Договорились.

Я ловлю на лице Нели остатки недоверия – и в этом она права – мало ли, кто я такой, и с какой целью предлагаю ей внезапную, но такую необходимую помощь. Но я вежлив, учтив, и произвожу впечатление добропорядочного одинокого холостяка средних лет. Она и подумать не может, что я бездомный. Ведь я – другой бомж.

Все-таки нельзя полностью опровергнуть аксиому невозможности существования в обществе с одновременной свободой от него. Даже в режиме моего отшельничества я продолжаю принадлежать к обществу. Сегодняшнее знакомство с Нелей – достаточное доказательство этому. И сейчас, когда я иду к своему убежищу, я думаю, что причины идеи работы на ее участке – это не только одно из решений задачи по выживанию. Это еще внезапно возникшая потребность простого незатейливого общения. Такое общение не налагает никаких обязательств, и не втягивает меня в социум целиком. У меня есть и еще одна сверхзадача. Если я подружусь с Нелей, то, возможно, мне удастся договориться с ней о моем пребывании в ее даче зимой. Две прошлых зимы я провел именно так – находил людей, нуждающихся в помощи, а потом договаривался об охране дачи вне сезона. Оплаты я не просил, но хозяева сами оставляли мне запасы продуктов. Я, став бомжом, ни разу не представил себя, ночующим в подвале, или в теплотрассе. Я был готов даже к зимовке в землянке – там было спокойнее и чище. А еще я надеялся, что простая и монотонная работа наконец–то освободит меня от постоянных ненужных провалов в воспоминания. Я устал постоянно возвращаться в прошлое.

Я шел по лесу, весьма довольный новыми обстоятельствами, отмечая легкость в голове. Где-то в самых глубоких слоях сознания появилось пока еще неустойчивое предчувствие очередных перемен в жизни. Это предчувствие вызывало картины предполагаемого будущего. И только благодаря привычке отмечать все изменения на окружающих меня территориях, я сумел заметить у ручья, в сплошном массиве шиповника что-то явно лишнее, не принадлежащее к этому ландшафту. Я мгновенно пригнулся, перебежками занял место наблюдения за кустами, и стал вглядываться в то, что заметил.

Это был лежащий без движения человек, одетый в старую советскую военную форму…

Глава III

Вы никогда не задумывались о том, как человек становится лицом без определенного места жительства? Встречая в городе этих дурно пахнущих, грязных существ, вы задерживаете дыхание, и стараетесь пройти мимо, как можно быстрее. И не осознаете их такую же причастность к роду человеческому, какая есть у вас.

Сейчас уже почти не осталось бомжей, которые очутились на улице в пресловутую смуту 90-х годов. У обывателя имеется стойкое мнение, что в разряд бездомных попадают те, кто пропил свои жилища. И тут вы ошибетесь. Во-первых, таких случаев, на самом деле, было не так уж и много. Во-вторых – все эти жертвы приватизации жилья уже давно окончили свой земной путь. Ведь средняя продолжительность жизни бомжа редко превышает пять – шесть лет. Жесткие законы естественного отбора существуют и тут. Иначе количество бездомных давно бы превысило критическую величину.

Сейчас в бомжи попадают бывшие зэки, которых давно никто не ждет на воле. Бомжами становятся приехавшие на заработки в Забайкалье обитатели других регионов, загулявшие после расчета. Переходят в категорию бездомных спившиеся бывшие отцы семейств, изгнанные супругами из квартир. А еще – вчерашние детдомовцы, и те, кто бежал из беспросветного захолустья забайкальской глубинки. Этих среди бомжей больше всего. Доведенные до стадии бытового безумия, жители обесточенных, отрезанных от всех признаков современного мира деревень, они или бросают свои дома, или, если очень повезет, продают их за бесценок на дрова, и прибывают в город налегке, с одной сумкой, и двумя пакетами. Они надеются обрести здесь источник дохода и место обитания. Бывает, что и находят. До начала войны, в городе, как и во всей стране, существовали некоторые перспективы, потому, что медленно, скрипя, но все же проворачивалось колесо экономики. Те, кто пошустрее, устраивался на любую имеющуюся вакансию, вцеплялся в нее зубами, и затем, потихоньку, перетаскивал в Читу своих родственников. Но в большинстве случаев новоявленных горожан губили примитивные соблазны. И после первой – второй зарплаты, огромной по деревенским меркам, такой вот будущий бомж пускался в мрачный отчаянный загул. В итоге – потеря работы, съемной квартиры, и быстрый спуск по ступеням социальной лестницы.