Борис Успенский – Воцарение Петра Первого. Новый взгляд на старые источники (страница 5)

Фридрих фон Габель, датский резидент в Москве, сменивший Магнуса Ге, писал 3 января 1677 г.: «Вчера отца и брата царицы [Кирилла Полуектовича Нарышкина и, видимо, Ивана Кирилловича Нарышкина] били кнутом, жгли и пытали (der Zarin vater und bruder sind gestern geknutet gebraten gepeiniget)» (Бушкович, 2009. C. 100). По всей вероятности, здесь описывается розыск по доносу Давыда Берлова.

Письмо Матвея Боева не получило должной оценки у исследователей — как кажется, потому, что было неправильно понято: его понимали в том смысле, что Иван Нарышкин поручал убить царя Федора Алексеевича (см.: П. Матвеев, 1902. С. 807–808; Корсакова, 1914b. С. 87; Галанов, 1998. С. 222; ср. также: Попов, 1854. С. 212; Соловьев, VII. С. 191)[42]. Каким образом в этом могла быть заинтересована Наталья Кирилловна, при такой интерпретации оставалось непонятным. На самом же деле здесь говорится о другом: Нарышкин замышлял убийство царевича Федора Алексеевича, т. е. эпизод, о котором здесь говорится, имел место еще при жизни Алексея Михайловича, когда Федор Алексеевич был наследником престола. В рассказе Матвея Боева он именуется царем, а не царевичем, поскольку в актуальное для рассказчика время он уже является царем: царевичем его назвать невозможно, т. к. он уже преодолел этот статус (как нельзя назвать взрослого человека ребенком на том основании, что речь идет о его детстве). Подоплекой всего этого дела является, очевидно, вопрос о престолонаследии: если Наталья Кирилловна хотела видеть на престоле своего сына, убийство наследника престола было ей на руку (по рассуждению ее брата). Ср. донесение Фридриха фон Табеля 24 января 1677 г. о показаниях Берлова: «Русский лекарь [...] сказал, что знает еще нечто важное, а именно, что брат вдовствующей царицы [Иван Нарышкин] однажды, еще при жизни покойного царя [Алексея Михайловича], стрелял из лука с ныне правящим царем [Федором Алексеевичем] в саду и сказал одному из своих дворян: "Вот удобный случай подстрелить царевича [Федора Алексеевича]". Тут пытки возобновились...» (Бушкович, 2009. С. 102). И позднее (в мае 1682 г.) восставшие стрельцы обвиняли Ивана Нарышкина именно в намерении убить царевича Федора Алексеевича: «Да ты же умышлял [при царе Алексее Михайловиче] царевича Феодора Алексеевича всея Росии убить...» (ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 197; см. подробнее ниже, гл. III).

Этот эпизод был известен В. Н. Татищеву, по словам которого все это дело было связано с А. С. Матвеевым. Вот что говорит Татищев: «Артемон Сергеевич Матфеев, сын убогаго попа, в царство царя Алексея Михайловича чрез помощь Нарышкиных высоко возведен и сильной, но тайной времянщик у его величества был и во многих тайных розысках и следствиях употреблялся. Того ради [Иван Михайлович] Милославской ко отмщению той злобы всегда способа искал, сначала оному Матвееву многие тайные досады и обиды изъявил, но, не довольствуяся оным, сыскали незнамо какого человека, который извещал, якобы Нарышкин Иван Кирилович знакомцу своему Саморокову (которому прозвание было Орел) говорил: "Ты-де орел, да не промышлен, а есть ныне молодой орленок надобно бы его подщипать". И оной Самороков якобы сказал: "Если-де его не избыть, то-де вам пропадать". И притом якобы оной Сомароков обещался нечто противо государя предприять. По которому извету немедленно Нарышкины, Матфеев и Самороков взяты под караул. И хотя Самороков так жестоко пытан, что в застенке, ни в чем не винясь, умер, однако ж Нарышкины и Матфеев по разным дальним местам в сылки разосланы...» (Татищев, VII. С. 178). Итак, по словам Татищева, обвинение Ивана Нарышкина в покушении на жизнь Федора Алексеевича (который, как мы знаем, был в это время наследником престола) было направлено не только на самого Нарышкина, но прежде всего на Артамона Матвеева. Татищев в 1693–1696 гг. служил стольником при дворе царицы Прасковьи Федоровны (жены Ивана Алексеевича) и там, вероятно, слышал об этом деле. Он выступает здесь не как историк, а как свидетель.

Важно отметить, что обвинения как А. С. Матвеева, так и И. К. Нарышкина основывались на показаниях одного и того же человека — лекаря Давыда Берлова (Соловьев, VII. С. 188, 189, 191); Берлов, служивший ранее под началом А. С. Матвеева в Аптекарском приказе[43], был арестован за долги и выпутался из затруднений, объявив за собой государево слово и дело (А. С. Матвеев, 1776. С. 118–119)[44]; по всей вероятности, он был привлечен к розыску врагами Матвеева (прежде всего Милославским) после его опалы. Татищев прямо указывает, что Матвеев был взят под караул по делу И. К. Нарышкина, т. е. в связи с обвинением в покушении на жизнь царевича Федора Алексеевича[45]. Следователям, по-видимому, были известны слухи о попытке Матвеева выдвинуть кандидатуру Петра как наследника престола, устранив Федора Алексеевича. Более того, над Матвеевым висело подозрение в желании отравить Федора Алексеевича; именно поэтому, по всей вероятности, через два дня после смерти Алексея Михайловича он был лишен руководства Аптекарским приказом[46]. При аресте у Матвеева не нашли прямых улик, однако обнаружились факты, позволяющие его обвинить в волховании и чернокнижии; в силу уже сложившихся подозрений следователи, по-видимому, предположили, что колдовские действия могли быть направлены против царя Федора Алексеевича.

В воспоминаниях Андрея Артамоновича Матвеева мы читаем, что со смертью царя Алексея Михайловича «великая учинилася перемена, по которой нанесенным составным вымыслом и коварством в Царство Государя Царя Федора Алексеевича от человек ненавистных, бывших тогда бояр Богдана Матвеевича Хитрова, и тогож боярина [Ивана Михайловича] Милославскаго, он, вышеимянованной боярин [Артамон Сергеевич Матвеев], от ненависти им вышепомянутым [Б. М. Хитрово и И. М. Милославским] за подозрением их же будучи при твердом основании к стороне тогда Государя Царевича Петра Алексеевича и матери его Царицы Наталии Кириловны, по древней той своей и верной службе ложно был оклеветан, и невинно чести прежней, своего всего движимаго и недвижимаго имения лишен, и зле в заточение на последнюю черту к пустому морю в Пустоозерской острог с сыном своим Андреем от 10 лет бывшим посланы, по том на Мезень, где бедственное и зело скудное житие свое претерпели» (А. А. Матвеев, 1787. С. 24). Выражение «за подозрением их же будучи при твердом основании к стороне тогда Государя Царевича Петра Алексеевича и матери его Наталии Кириловны» означает: поскольку они (Хитрово и Милославский) обвинили его (А. С. Матвеева) в том, что он был приверженцем царевича Петра и царицы Натальи Кирилловны.

Глава III.

Реакция

Избрание Петра в обход Ивана было понято как нарушение естественного порядка престолонаследия — вопрос, который был особенно чувствительным после событий Смутного времени, — и оно вызвало немедленную реакцию. Уже на третий день после объявления о новом царе (29 апреля 1682 г.) в Москве начались волнения (Летописец 1619–1691 гг. — ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 192; cp.: Butenant, 1858. С. 331; Галанов, 2003. С. 43)[47], исходом которых стало восстание стрельцов (15–17 мая 1682 г.); к стрельцам присоединились солдаты обоих московских «выборных» солдатских полков, т. е. полков иноземного стоя (см.: Буганов, 1969. С. 78)[48]. Как сообщает Генрих Бутенант, непосредственный свидетель этих событий, все «три дня, пока продолжался бунт, восставшие действовали от имени царя Ивана Алексеевича (die drey tage über, so Lange dieser Tumult währete, haben sie alles gethan, im nahmen des Zaarn Ivan Alexejewitz)» (Butenant, 1858. C. 341; Галанов, 2003. C. 47). «Стрельцы утвердилися содержать не отменно сторону Царевича Иоанна Алексеевича и стоять за него верно», говорит А. А. Матвеев (А. А. Матвеев, 1787. С. 16); «Сперьва они, выборные стрельцы, начали во общее свое согласие к бунту все стрелецкие призывать полки и их возмущать, сказывая им, что бояре неправедно учинили, выбрали меньшаго брата на царство, обошедши большаго» (Там же. С. 20). Восстание стрельцов и солдат удалось успокоить лишь после того, как царем был объявлен Иван Алексеевич[49].

Знаменательным образом начало восстания (15 мая) было приурочено к годовщине убиения царевича Димитрия: «Девятонадесятый [...] день по преставлении благочестиваго царя и великого князя Феодора Алексеевича всея Росии майя 15, в онь же случившися празднуемыя памяти убиения святаго и благовернаго царевича Димитрия московского и всея Росии нового чюдотворца...» (Летописец 1619–1691 гг. — ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 192; ср.: А. А. Матвеев, 1841. С. 18). Выбор этой даты, несомненно, символичен: он указывал на ассоциацию происходящих событий с событиями Смутного времени. Этому выбору соответствовали слухи о том, что Нарышкины убили царевича Ивана и что Иван Кириллович Нарышкин, брат правительницы Натальи Кирилловны, переодевался в царское платье и садился на царское место (см.: Богоявленский, 1941. С. 185). Таким образом, Иван Нарышкин представал как самозванец; вместе с тем слухи об убийстве царевича вызывали в памяти образ Бориса Годунова[50]. Участники событий воспринимали происходящее как реинкарнацию Смутного времени: в их глазах это было новое смутное время. В разрядной записной книге за этот год под 15 мая отмечено: «А того ж числа учинилось смутное время, и то писано в особной книги» (Восстание в Москве, № 1. С. 18; Соловьев, VII. С. 330); имеется в виду книга записей под названием Смутное время (Восстание в Москве, № 207. С. 280; Соловьев, VII. С. 333–336)[51]. Знаменательно, что летом 1682 г. был выпущен указ, предписывающий наказание как за похвальбу, так и за попрек «смутным временем» (Лаврентьев, 1995. С. 218).