Борис Титов – Рассказы и повести (страница 2)

Счастью моему не было предела. Рустам – так звали мальчика —деловито погонял ослика, впряженного в арбу. Мой попутчик всю дорогу молчал, а когда мы прибыли на место, он, всем видом демонстрируя свое превосходство надо мной, мелюзгой, деловито скомандовал:

– Я рублю колючку, ты несешь и укладываешь её в арбу.

– А когда домой? – спросил я. Было невыносимо жарко, и очень хотелось пить.

– Как наполним арбу, так и вернемся, вдвоем быстро управимся.

Его надежды на мою помощь не оправдались. Хоть Рустам и выбирал молодые зеленые побеги, они кололи мне руки, и я осторожно носил в арбу по одному кустику. Передвигаясь в поисках молодой поросли, мы оказались рядом с арыком, где я и вовсе перестал помогать, поскольку нашлись дела поинтереснее. Я то безуспешно пытался поймать в арыке рыбу, то гонялся за ящерицами, неожиданно появлявшимися и также неожиданно исчезавшими. Редкие порывы ветра перегоняли круглые, похожие на огромные мячи, сухие колючки, и я носился за ними по песчаному безмолвию, словно по гигантскому футбольному полю.

Когда арба была заполнена, я достал из котомки съестные припасы, и мы завершили наши труды веселым пиршеством. Искупавшись в арыке, где Рустам легко поймал несколько огромных рыб, мы отправились в обратный путь.

Мой новый друг помог мне взгромоздиться на ишака, и домой, к своему несказанному удовольствию, я возвращался верхом. А юный акын всю дорогу пел протяжную песню.

Это путешествие крепко врезалось в память как одно из самых ярких и счастливых событий моей жизни. В моменты грусти и тоски я с нежностью вспоминаю его, и словно переношусь в далекий мир беззаботного детства.

***

Прошло тридцать лет. Мне предстояла командировка в Самарканд.

– Навести дядю Фёдора, – попросила мама. – Ему будет приятно.

Я созвонился с Леной, жившей в то время в Самарканде, сообщил о приезде и спросил, что привезти её отцу.

– Веники, конечно, веники! – прокричала она в трубку. – И как можно больше, он просто истосковался по настоящей русской бане.

В хозяйственную сумку их влезло больше десятка. Когда по приезде я распаковал свой багаж, дядя Федя расплылся в довольной улыбке:

– Ну и удружил, племяш, ну и побаловал ты меня. И дубовые тоже! Да мне теперь их до конца жизни хватит.

– Живите долго, дядя Федя, я привезу ещё.

Вечером он истопил баню. Уже по тому, каким ароматом обдало меня в предбаннике, я понял, что удовольствие получу отменное.

Когда дядя Федя разделся, я ужаснулся: вся левая сторона его тела была обожжена. Глубокие звездчатые рубцы неестественно стягивали деформированную кожу, местами черную, местами слизисто-белую. Нижних ребер не было, отчего тело дяди казалось каким-то неестественным. Самым жутким был шрам на животе. Куски кожи, сведенные к центру, были сшиты кое-как и выглядели ужасающе.

– Что, страшно? – невесело усмехнулся дядя Федя. Я осторожно кивнул, не зная, что ответить.

– Я и сам пугаюсь, когда ненароком увижу себя в зеркале. Но тут уж ничего не поделаешь. Горел я. Два танка подо мной немец разбил, ни одной царапины, а в самом конце войны, аккурат под Берлином, нас снова подбили. Контуженный, ничего не соображая, я начал вылезать из башни и тут, ты не поверишь, смотрю, медленно так подлетает ко мне небольшой осколок снаряда и шасть мне прямо в живот. И вижу я, как разрывает меня на мелкие кусочки. В тот момент всё вокруг словно замерло. Вся моя жизнь пронеслась перед глазами, и я подумал: «Это конец!»

Он закрыл глаза, его лицо исказила гримаса боли, причиненной жуткими воспоминаниями. Наступила гнетущая тишина.

Мое воображение разыгралось, и я представил это танковое сражение.

В разгар боя, когда гул рвущихся снарядов и крики бойцов слились воедино, танк дяди Феди был подбит и теперь безжизненно лежал на пропитанной кровью земле. Его двигатель жалобно стонал, словно осознавая свою беспомощность.

Израненные и обгоревшие танкисты пытались выбраться из боевой машины, их лица были покрыты копотью и пылью, но по-прежнему выражали решимость и несокрушимую веру в победу.

Дядя Федя скрутил цигарку, чиркнул спичкой, прикурил и стал заваривать веники.

– А что было потом? – спросил я, не выдержав затянувшейся паузы.

– Что было потом, не знаю, но только жив я остался, – задумчиво произнес дядя, словно сам так до конца и не поверил в то, что это случилось.

– Когда очнулся, понял, что не в состоянии ни говорить, ни глаза открыть, и такое ощущение, будто крутят меня на вертеле над огнем. И тут слышу я, как кто-то спрашивает: «А это что у нас?» – «Этот не жилец, – отвечает женский голос. – Вот, смотрите сами, собрали кое-как, но что толку».

Словно рашпилем прошлись по моему телу. Видимо, женщина стащила с меня покрывало.

– «Как не жилец?! А кто детей поднимать будет?! У меня их трое!» —пронеслось у меня в голове, и я провалился в забытье.

Не знаю, сколько времени прошло, только слышу девичий голос: «Живой он!» Потом чьи-то нежные руки начали осторожно промывать мне глаза. Мрак рассеялся, и я увидел склонившиеся надо мной испуганные лица, которые смотрели на меня с надеждой и тревогой. Я был жив, и это было чудом.

Дядя Федя смачно затянулся и продолжил:

– Из госпиталя я вернулся аж в сентябре. Еле добрался до своих, думал, повидаюсь и помру, – так был плох. А вишь, свою благоверную пережил.

Он замолчал, и я догадался, что сейчас дядя вспоминает эти непростые годы борьбы и надежды. Ведь этот человек, несмотря на шрамы, увечья и постоянную боль, прожил достойную жизнь, что не всегда удается даже абсолютно здоровым людям.

– Ну, пошли париться, племяш, – встрепенулся дядя, а то мне уже невтерпеж.

Каменка полыхала могучим жаром. Дядя Федя зачерпнул из кадки воду и плеснул на камни. Те отозвались злобным шипеньем, и баню заволокло паром.

Дядя Федя улегся на полку, а я начал осторожно похлестывать его задубевшую от ожогов спину.

– Да не гладь ты меня, как младенца! – возмутился он. – Бей как следует, я только так её и чувствую.

Я энергично замахал вениками. Дядя Федя довольно покрякивал и блаженно жмурился.

После бани ели приготовленный накануне плов, запивая его терпким виноградным вином.

– Смотрю на тебя, племяш, и диву даюсь, – лукаво прищурясь, сказал дядя. – Шибко ты мне кого-то напоминаешь.

Он достал из тумбочки потрепанный фотоальбом и, порывшись, показал мне снимок, где я в кирзовых сапогах, в старомодной куртке и кепке с непомерно большим козырьком сидел на велосипеде. Это мог быть коллаж, но фотография была уж слишком пожелтевшей, чтобы можно было принять её за современную. Я с удивлением посмотрел на дядю Федю.

– Что, похож? – с улыбкой спросил он. – Где-то ведь была другая карточка. – Дядя стал быстро перелистывать страницы альбома и наконец торжествующе воскликнул: – Так вот же она!

Вынув из рамки фотографию, он посмотрел на нее, потом на меня и вынес вердикт:

– Одно лицо!

Я взял снимок. На меня смотрел… Я. Внизу каллиграфическим почерком была выведена надпись: «Смоленск. 1941 год. 15 июня». Обескураженный, я подошел к зеркалу и не нашел в наших лицах ни малейшего отличия.

– Это вы?

– Да, я.

– Феноменально!

– Сколько тебе годков?

– Тридцать пять.

– А мне в ту пору было тридцать четыре.

Мы обнялись, дядя Федя прослезился, и мне стало невыносимо стыдно за поведение того глупого мальчишки, каким я был тридцать лет назад.

Достав фотоаппарат, я сделал несколько снимков.

– Карточки-то пришли, а то снимают, снимают, а фотографии не дают.

– Пришлю, не сомневайтесь, обязательно пришлю!

***

Я понимал, почему дяде Феде не отдавали снимки, и у меня появилась идея отретушировать изображение, убрав с лица уродливые ожоги и подрисовав шевелюру на выжженной части головы. По возвращении домой, я на следующий же день отправился в ателье с просьбой помочь осуществить мой замысел.

– Нет, будет ещё хуже, неживая мазня выйдет, – выслушав меня, сказал фотограф. – А хотите, я уберу правую половину и зеркально помещу туда левую?

– Получится? – недоверчиво спросил я.

– Легко!

Через пару дней я забрал заказ. С фотографии на меня смотрело красивое, одухотворенное, мудрое лицо пожилого человека. Это был дядя Федя.

***

Этот «нежилец» прожил девяносто три года. Его исправленный портрет висит у меня рядом с фотографиями родителей. Показывая их гостям, я говорю:

– Это мама, это папа, а это я в возрасте восьмидесяти лет.