Борис Титов – Рассказы и повести (страница 4)

– Да поскорее же ты, жирдяй! – злобно прошипел костлявый старикашка и ткнул его своей палкой.

Изя споткнулся, но удержался на ногах, поднял палку и в конце концов доковылял до кабинета.

Наблюдавшие за этой сценой посетители поликлиники осуждающе посмотрели на тощего.

– Что за хамство! Как можно позволять себе обращаться с пожилым человеком как с сопливым мальчишкой! – возмутился кто-то.

В это время дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник Изя.

– Папа, я же говорил тебе, что ещё рано, – произнес он с наивным выражением лица. – Не волнуйся, нас пригласят.

Тяжело дыша, он подошел к отцу и уселся рядом с ним.

Наблюдавшие эту сцену разом прыснули от смеха.

Шейх

В каирской мечети Амра ибн Аль-Аса царило настоящее вавилонское столпотворение, казалось, под сводами этого великолепного сооружения звучали все языки мира.

Группа россиянок с характерным вологодским говором любовалась утонченной резьбой и богатой отделкой мечети, с восхищением делясь впечатлениями.

– Лепота-то какая, прям тыща и одна ночь, – восторгалась приземистая толстушка.

– Да, уж ни золота, ни драгоценных камней не пожалели, – вздохнула высокая худая женщина, и вся компания дружно закивала головами.

Рядом с ними остановилась весьма живописная группа: импозантный мужчина с ярко выраженной восточной внешностью, с куфией на голове в окружении божественно красивых молодых женщин. Его манеры и высокомерный взгляд давали основание предположить, что это важный господин.

Словно по команде русские туристки устремили на него свои взоры и наперебой стали восхищаться колоритным восточным красавцем.

– Вот мужик, всем мужикам мужик! Не инач как шейх, а давайте попросим его сфотографироваться с нами! – предложила самая бойкая из них.

– Ага, размечталася! Со свиным-то рылом да в калашный ряд! Он пошлет тебя куда подале, больно-то надо ему с нами тетешкаться! Чай гусь-то свинье не товарищ, – осадила её толстушка.

– А может, и не пошлет, попытка – не пытка, а спрос – не беда, – не унималась бойкая.

– Господин шейх, можно с вами сфотографироваться? – подойдя к мужчине, спросила она, заискивающе улыбаясь.

– Харридук? – переспросил он, вопросительно вскинув брови.

– Сфотографироваться, говорю, сфотографироваться с вами можно? – повторила женщина, приложив телефон к глазу.

– Керк доллар! – рявкнул мужчина.

– Не понимаю, чего он хочет-то? – Бойкая повернулась к подругам, беспомощно разведя руками.

– Чего-чего, доллар требут, вот чего, знать не лыком шит, – проворчала женщина, что постарше.

– Ну лано, дам я ему доллар, деньги не голова: дело наживное. Становитесь рядом с ним.

Бойкая достала из сумочки доллар и протянула мужчине.

– Керк доллар, керк доллар, – прошипел он, тряся перед её лицом растопыренной пятерней.

– Пять долларов, он требует пять долларов! – возмутилась чопорная женщина, похожая на школьную учительницу. – А ещё говорят «сытого потчевать не накладно». Вот тебе и не накладно!

– А не подавится? Кукиш ему, а не пять долларов! Он нас как липок обдерет и без порток-то и оставит, – вторила ей визгливым голосом сухощавая дылда.

– Да неудобно как-то, ещё подумат, что все русские – скряги, а то и вовсе нищие. Ладно уж, вставайте рядом с ним, я, так и быть, заплачу.

Расстроенные женщины с явной неохотой подчинились, и бойкая протянула шейху пять долларов.

– Таххуди! Керк доллар зык, керк доллар зык, керк доллар зык, – гневно сверкая глазами, прорычал он, тыча в каждую женщину пальцем.

– Ек макарек! С кажной? Вот вляпались-то! – простонала дылда.

Тем не менее деньги были собраны и переданы жадному шейху.

Фотосессия вышла унылой.

– Ну вот, теперь я весь день могу кутить со своими египетскими коллегами, – перебирая купюры, довольно ухмыльнулся мужчина и кивнул в сторону сопровождавших его красавиц. – Спасибо, дамочки!

Все это он произнес на чистейшем русском языке без малейшего намека на восточный акцент. От удивления женщины на мгновение потеряли дар речи. Быстрее всех пришла в себя толстушка:

– Так он из наших… – протянула она.

– Ладно-ладно, так уж и быть, верну я вам ваши кровные, наверняка с трудом заработанные.

– А мы-то подумали, что вы шейх.

– Да я понял. А что, с соотечественником сфотографироваться не желаете?

– Желаем, желаем! – радостно загалдели россиянки и мгновенно со всех сторон облепили псевдошейха.

Милейший Павел Петрович

Есть у преподобного Паисия Святогорца поучение о разделении людей на мух и пчел. Пчела и на свалке отыщет цветок и соберет нектар, а муха… муха и в прекрасном саду найдет кучу....

Доцент Павел Петрович Зарайский был мухой.

Тщедушный, сутуловатый, невзрачный, он производил впечатление доброго и вполне безобидного пожилого человека. Говорил Павел Петрович всегда тихо, извиняющимся тоном. С его лица не сходила растерянная улыбка.

Беседуя с коллегами, Зарайский, казалось, совершенно искренне делал им комплименты, восхищался их профессиональными достижениями и удивительной, по его словам, способностью позитивно влиять на людей. Он восторгался мужьями и женами, детьми и внуками сотрудников.

Павел Петрович никогда ни о ком не сказал дурного слова, старался всех оправдать, и поэтому на кафедре его считали милейшим человеком.

Но за маской безобидного добряка скрывался прирождённый интриган, злобный, мстительный и расчетливый мерзавец.

На любую, по его мнению, несправедливость, допущенную в отношении него, он реагировал растерянной обезоруживающей улыбкой, которая заставляла его обидчика, мнимого или реального, чувствовать себя неловко и пытаться как-то исправить ситуацию. Выслушав извинения, Павел Петрович трепетно прижимал руки к груди и тут же начинал горячо уверять собеседника в том, что ничего страшного не случилось и он не держит на него зла, а сам уже рисовал в своем воображении картину утонченной мести.

Отныне при каждом удобном случае в разговоре с коллегами он старался выставить своего недруга в самом невыгодном свете, представляя его разносчиком сплетен. Делал это Павел Петрович виртуозно. Он со скорбным видом подходил к одному из друзей этого человека и, потупившись, говорил, что знает о его сложной ситуации и очень ему сочувствует. (Причем говорилось о действительно имевшей место проблеме, но представленной в искаженном и гипертрофированном виде.) Когда же возмущенный собеседник спрашивал, откуда такие сведения, Зарайский, мастерски изображая смущение, называл имя своего обидчика. И люди верили ему, поскольку невозможно было представить, чтобы такой милейший и интеллигентный человек, да к тому же столь почтенного возраста, мог кого-то оболгать. Да и зачем ему это? А он, подобно злобному Яго, получал пьянящее наслаждение, сталкивая людей лбами и наблюдая, как недавние друзья становятся заклятыми врагами.

Руководствуясь исключительно выгодой, Павел Петрович, на словах ратуя за высокую нравственность и бескорыстие научного сообщества, поставил на поток стряпание диссертаций для чиновников, жаждущих получить ученую степень. Околонаучные опусы представляли собой компиляции из нескольких студенческих дипломов. Делал он это «благое» дело, разумеется, на вполне себе возмездной основе…

Высшим же проявлением его лицемерия были доклады при изменении политической ситуации в стране. В каждом из них звучала ключевая фраза, ставшая в вузе притчей во языцех.

Во времена «развитого социализма» Павел Петрович вещал с высоких трибун:

– …Мы – винтики мощного механизма, рожденного великим Октябрем! Все как один в творческом порыве мы с воодушевлением идем к победе коммунизма, к светлому будущему, гарантирующему счастье нам и нашим детям…

В годы перестройки он с энтузиазмом диссидента со стажем провозглашал:

– …Да, мы винтики. Мы винтики механизма, приводимого в движение мощной энергией инициативных масс. Перестройка дала нам простор для творчества. Наконец-то мы освободились от идеологического давления партноменклатуры и можем быть уверены в светлом будущем наших детей…

В девяностые Зарайский гневно клеймил проклятую коммунистическую диктатуру:

– …Мы были ничтожнейшими винтиками мощного механизма коммунистической машины, подавляющей малейшее свободомыслие. Демократия нас раскрепостила – мы свободны творить и созидать наше будущее и будущее наших детей…

Павел Петрович как мог, в меру своих сил и возможностей, старался усовершенствовать мир, добиться в нем порядка и справедливости.

По ночам, когда вся семья спала, он садился за кухонный стол, старательно затачивал карандаш (Павел Петрович любил писать, а не печатать, причем писать именно карандашом, а не ручкой – так больше оставалось ЕГО в тексте) и писал. Писал то, что хотел сказать в личной беседе, однако не решался то ли из нежелания вступать в конфликты, то ли из гуманных соображений. Но, как бы то ни было, молчать о невежестве, пороках и преступлениях, бесконечно совершаемых вокруг, он не мог. Павел Петрович писал в министерство донос на ректора, ректору – на проректоров и деканов, деканам и проректорам – на заведующих кафедрами, заведующим кафедрами – на преподавателей и обо всех них – президенту. Скрупулёзно выверив каждое слово, он вносил текст в компьютер и через несколько e-mail’ов, чтобы, не дай бог, не вычислили автора послания, отправлял адресату. Так Павел Петрович исполнял свой гражданский долг, как он его понимал, будучи искренне убежденным в том, что выполняет миссию тайного мстителя и восстанавливает справедливость.