Борис Титов – Рассказы и повести (страница 3)
Несостоявшийся дебют
Прозвенел звонок, преподаватель объявил перерыв, и студенты ринулись к выходу. Аудитория опустела, и я остался наедине с грустными воспоминаниями о своем несостоявшемся актерском дебюте в далеком детстве. Они были навеяны рассказом профессора о тонкостях работы режиссера над постановкой спектакля.
***
История эта на долгие годы оставила глубокую рану в моей душе. Я был шестилетним мальчуганом и, как многие мои сверстники, пробовал курить, лазал по чужим садам и ввязывался в драки по любому поводу. Если читатель подумал, что автор рос отчаянным хулиганом, то вынужден его разочаровать: вовсе нет. Вышеизложенное отнюдь не мешало мне прилежно учиться игре на фортепиано и участвовать в спектаклях нашего уличного театра.
Об одном из них и пойдет речь.
Первая красавица школы старшеклассница Ольга мнила себя великой актрисой. Она ходила в театральный кружок Дворца культуры, где играла не только в детских, но и во взрослых спектаклях. Воображуля, скажу я вам, была ещё та! Поголовно влюбленных в неё ровесников она попросту игнорировала, отдавая предпочтение взрослым парням.
Так вот, этой самой Ольге пришла мысль поставить сказку силами ребят с нашей улицы. Идея прошла на ура, и от желающих участвовать в спектакле не было отбоя. Ольга проявила недюжий организаторский талант: она распределила роли, а тем, кому они не достались, нашла другое применение. Девчонок подрядила шить костюмы, назвав их модельерами, а мальчишек определила в художники-декораторы. Поскольку этих мудреных слов раньше никто не знал, новоиспеченные мастера театральной сцены были безмерно рады и горды.
Досталась роль и мне. Я был на седьмом небе от счастья и поспешил рассказать о своем успехе родителям, братьям и сестрам, а также поделился радостью с важным задумчивым котом. Наконец, залез на дерево и долго обсуждал с птенцами, неустанно щебечущими в гнезде, как буду исполнять свою роль. Их обеспокоенные родители то и дело подлетали с червячками и гусеницами в клювах и, попрыгав с ветки на ветку, улетали прочь.
Я и раньше читал стишки на уличных концертах, а здесь целая роль, да ещё и с песенкой, прямо как в кино! В спектакле я играл трубочиста. Забирался на крышу царского дворца, сколоченного из старых досок, и громко распевал под аккомпанемент пятиклавишной гармоники, на которой, потрясая гривой рыжих волос, наяривал соседский Юрка:
Репетировали целый месяц. Роли были выучены, костюмы и декорации готовы. Генеральная репетиция прошла успешно. Я твердо знал, когда мне выходить и когда начинать петь, чтобы, как говорила воображуля Ольга, попадать в ноты.
Наступил день премьеры. Я надел свою любимую нарядную матроску и уже готов был отправиться на спектакль, как ко мне подбежала сестра, молча сняла с меня костюмчик и обрядила в старую изорванную кофту и в заношенные штаны старшего брата. Я разозлился и потребовал немедленно вернуть мой наряд.
– Какая может быть матроска, ведь ты же трубочист! – попыталась урезонить меня сестра. Но я не хотел ничего слышать и вновь облачился в свой любимый костюмчик. Сестра долго пыталась убедить меня в том, что трубочисты не работают в нарядных матросках, однако я был непреклонен и продолжал настаивать на своем. Исчерпав все аргументы, она позвала на помощь отца.
–
Ирина абсолютно права! Живо снимай матроску и надевай кофту с
брюками! – не терпящим возражений голосом велел отец. – А я, пожалуй, для достоверности добавлю небольшой, но весьма существенный штрих. – Он загадочно улыбнулся и ушёл.
Пока сестра наряжала меня в лохмотья, вернулся отец. Его рука была вымазана чем-то чёрным, похожим на ваксу. Он подошел ко мне и молча несколько раз провёл грязной ладонью по моему лицу. Увидев свое отражение в зеркале, я разревелся. Никогда ещё надо мной так жестоко не издевались!
Ну ладно сестра – та на днях, когда я украдкой исследовал мамин маникюрный набор, накрасила мне ногти, надела на пальцы кольца и сказала:
– Иди, похвастай перед друзьями, теперь ты самый красивый мальчик на нашей улице!
После этого надо мной долго потешались все ребята…
Но как мог так поступить со мной папа? Он ведь всегда радовался, когда кто-то хвалил меня за хороший поступок.
– Вот такой у меня сынок! – говорил он.
Если бы я сегодня спел песенку трубочиста в новенькой матроске, то соседи наверняка бы мне дружно хлопали, и тогда папа с гордостью мог бы повторить: «Видите, какой у меня сынок!»
Задыхаясь от несправедливости происходящего и, захлёбываясь от слёз, я с возмущением завопил:
– Никуда я не пойду в этих лохмотьях!
– Ну, если ты такой упёртый и не хочешь никого слушать, сиди дома! – разозлился отец, и они с сестрой вышли из комнаты, оставив меня пожинать плоды своего бунта.
Я уткнулся в подушку и отчаянно разрыдался.
«Вот наступит зима, уйду с пацанами на Северный полюс и домой не вернусь», – твердо решил я.
Каждую зиму, в пургу и лютый мороз, соседские мальчишки собирали в самодельные ранцы съестные припасы и уходили на Северный полюс, чтобы увидеть белых медведей, но до захода солнца неизменно возвращались, ссылаясь на нехватку продуктов, недомогание одного из участников похода или какую-нибудь другую причину, заверяя всех, что уж в следующий-то раз они подготовятся основательно и до Северного полюса непременно дойдут.
Маму с папой, конечно, было жалко, да и братьев с сёстрами тоже, но я твёрдо решил – уйду. С этим намерением я вышел из дома и направился к забору. Спектакль уже начался, публика громко аплодировала после каждой сцены. Я с волнением ждал выхода трубочиста. И вот появляется второклашка Верка, да не на крыше домика, а перед ним. Чумазая, в лохмотьях она не поёт, а невнятно бормочет слова моей песенки.
В приступе отчаяния я разревелся так, как если бы меня бросили на необитаемом острове, где я неминуемо должен был погибнуть от голода, а может быть, стать жертвой диких животных. У меня было такое чувство, что все меня бросили, предали и я остался один-одинёшенек на всём белом свете. Лишь верный друг – кот Васька, мурлыча, тёрся о мои ноги, выражая таким образом мне своё сочувствие. Я взял его на руки и убежал прочь.
***
С тех пор прошло много лет. После школы я уехал в Москву и поступил в театральное училище. И все эти годы в глубине моей души жила обида на отца из-за того давнего случая. Она воздвигла между нами стену недопонимания и стала причиной отчуждённости. И только теперь, на этой лекции, я понял: Ольге следовало бы, как сказал наш преподаватель, «с каждым из актеров досконально проработать создание художественного образа». Но об этом длинноногая старшеклассница даже не догадывалась, и несостоявшийся театральный дебют маленького мальчика обернулся глубокой психологической травмой.
Высокие отношения
В коридор поликлиники, где в ожидании приема томились пациенты, громко стуча тростями, вошли два старика. Один тучный, с добродушным лиловым лицом, другой худосочный со злым колючим взглядом.
– Кто последний к урологу? – громко спросил тучный.
– Я, – вздрогнув, ответила чопорная старушка.
Старики сели. Тучный страдал одышкой, потел и без конца сморкался в помятый, явно несвежий платок. Тощий морщился и брезгливо отворачивался, словно давая понять всем присутствующим, что он оказался рядом с этим неряхой совершенно случайно. Через несколько минут тощий спросил тучного:
– Изя, ты узнал, кто последний?
– Да.
– И кто это будет?
– Вот эта деликатная дама, – ответил Изя, с почтением указывая на старушку.
– Это очень хорошо, только ты не забудь, за кем занимал, а я пока схожу в туалет.
Последнее слово он, явно стесняясь, произнес шепотом.
– Ну что, наша очередь ещё не подошла? – вернувшись, проскрипел
тощий.
То ли задремавший, то ли не расслышавший вопроса Изя ничего не ответил.
– Очередь наша не подошла? Оглох, что ли? – прокричал ему в ухо тощий старик, ткнув его в плечо набалдашником трости.
– Нет, не подошла, – встрепенулся толстяк. – Мы идем после этой милой дамы.
В это время зажглась сигнальная лампа, и старушка вошла в кабинет.
Тощий нервно ерзал на кушетке.
– Долго что-то, – проворчал он. – Как ты думаешь, я успею в туалет?
– Думаю, нет, женщина скоро выйдет.
И действительно, через пару минут старушка покинула кабинет. Взъерошенная и раскрасневшаяся, она мало походила на ту чопорную даму, что входила к врачу.
– Это точно та женщина, что была перед нами? – недоверчиво спросил худосочный старик.
– Да.
– Так теперь наша очередь?
– Да.
– Так что же мы не идем? – не унимался тощий.
– Нас пока не приглашают, видишь, лампочка не загорается, – промямлил тучный.
– А может, она перегорела? Сходи узнай.
Кряхтя, Изя с трудом поднялся с кушетки и направился было к кабинету, но уронил трость и нагнулся, чтобы её поднять.