Борис Споров – Иван Пророк ХХ века (страница 8)

Птица давно выцвела, утратила свой вороненый блеск, перо и пух, скорее, были грязно-серыми, и клюв серый, облупленный, и шея полуголая, и сплошные безразличные глаза под пленочной поволокой. Карл любил дремать на плече Неверова, но чаще он сидел на столе по правую руку. Охотно подавал сигареты, спички или зажигалку, ручку, но любимым занятием было откладывание в стопку исписанных листов. Стоило Неверову исписать лист до конца, Карл осторожненько подхватывал его толстым клювом и укладывал в ровную стопку. Хам утверждал, что Карл добрую половину жизни провел в писательских кругах. Если же что-то падало со стола, то поднимал непременно Карл и страшно сердился, кричал, если вдруг кто-то опережал его. Иногда они беседовали, хотя по-русски ворон говорил лишь свое имя, да и то с акцентом.

И вновь под ветром роптали опавшие листья, и небо за день по несколько раз меняло свой облик. Пустырь между институтом и окраиной города давно отцвел и пожух, отчетливее и холоднее обозначился асфальт прямой дороги – как лезвие ножа по рукоять в столице.

Неверов шел медленно и, казалось, бесцельно. Следом ковылял Карл, изредка сердито пощелкивая клювом. А сзади на почтительном расстоянии медленно их сопровождала «Волга» бежевого цвета: за рулем Таричан, рядом – теперь уже полковник в штатском – Ткачик.

Когда Карлу надоело скакать по асфальту, предупредительно вскрикнув, он в один мах взлетел на правое плечо Неверова.

Инстинкт вел домой. И там, где от автострады ответвляется улица с одним порядком домов – ул. А. Эйнштейна, Неверов свернул направо и скоро уже вошел в подъезд дома 44-бланш. На первом этаже торкнулся в однокомнатную квартиру – заперто. Он поднялся на второй этаж, но ни один из его ключей не подходил к замку. Тогда Неверов поднялся еще на этаж выше. От легкого прикосновения дверь под номером 13 отворилась, и Неверов с Карлом на плече предстал в дверях ярко освещенной квартиры.

На коврике посреди комнаты играла девочка. Лишь на миг она задержала на госте изучающий взгляд, но уже в следующую минуту сморщила носик и восторженно закричала:

– Мамочка, мама, беременские музыканты! – Она уперлась ладошками в пол и поднялась на ноги. Карл повел сонным глазом, мотнул башкой и громко объявил: «Карл!» Девочка даже визгнула, захлопала в ладоши: – Мамочка, беременские музыканты!

Неверов уже намеревался ускользнуть на лестничную площадку, когда из кухни вышла Катя. Она настолько растерялась, что бессмысленно руками подхватывала себя то за бедра, то за грудь, точно пытаясь освободиться от фартука. Наконец поздоровалась, притянула за гостем дверь, повернулась к дочери и сказала:

– Нет, доченька, это не музыканты, это… это Иван Андреевич Неверов. Иван Андреевич раньше там, внизу, жил.

И лишь теперь Неверов окончательно понял, где он и кто перед ним.

– Нет, – возразил он, – вы ошиблись, моя фамилия Пророков.

– Как же это? – она удивилась.

Клоня голову, Неверов повторил:

– Пророков.

– Иван Андреевич? – растерянно спросила она.

– Это точно – Иван Андреевич. – Он улыбнулся.

– Иван Андреевич, айда играть, – позвала девочка и потянула Неверова за полу плаща в комнату.

– Проходите, Иван Андреевич, проходите, – спохватившись, засуетилась и Катя. Неверов беспомощно оглянулся на закрытую дверь.

– А я, знаешь, и играть не умею, – сконфуженно признался он девочке. – Поиграй с Карлом… – Он уже намеревался спросить, а как зовут девочку, когда мать, поправляя дочери гребенкой челку волос, сказала:

– А это наша Наташа.

– Наташенька Валуева, – поправила дочка. – Мать засмеялась. – И мне вот сколько лет, – спрятав за ладонь большой и мизинчик, Наташа выставила три пальчика. – А ему? – и указала на Карла.

Теперь засмеялся Неверов.

– О, ему двести лет… Иди, Карл, поиграй с девочкой Наташей!

Карл, старчески поворчав, прыгнул с плеча на пол, подскочил к Наташе – и развязал бантик на ее голове; громко крикнул и заковылял по комнате, притворно волоча крыло: лови. Наташа, заливисто смеясь, пустилась вдогонку. Но притвору Карла догнать было невозможно: он ускользал из рук, вспрыгивал девочке на спину и точно потешался над ней: кар, кар, кар. Они устроили такую свалку, что вскоре разбили глиняную вазочку.

– Ах, Карл, как тебе не стыдно, – строго укорил Неверов. – Сейчас же убери черепки.

И Карл с Наташей занялись уборкой.

Он сидел, облокотившись на край стола; Катя стояла здесь же рядом и все пыталась пристроить куда-то руки – то прятала их за спину, то под фартук.

– Что ж вы, Иван Андреевич, и не зайдете, хоть бы заглянули другой раз… три года уже с лишним.

– Три года, – не то удивленно, не то вопросительно повторил Неверов.

– Три… А где вы теперь-то живете? – осторожно попытала Катя и тотчас, как будто оправдываясь: – Тогда так быстро поднялись: я в поликлинику ушла – были, пришла – нет.

– Да, да, – механически согласился Неверов и так же механически извлек из кармана небольшую лощеную визитную карточку – изобретение Хама.

Катя, поражаясь, медленно прочитала вслух:

– Доктор физико-математических наук И. А. Пророков, ул. Л. Толстого, дом 144 г, тел. 12345678… Вот ведь вы какой, Иван Андреевич. – Ей хотелось спросить о многом, пожаловаться, рассказать, но не осмеливалась на лишнее слово. – А поседел, и морщины, – вдруг с состраданием заметила она. – Наверно, работы много?

– Много, очень, – невнятно ответил он. В памяти его вдруг колыхнулось прошлое, что-то нежное и волнующее пробудилось, ожило в нем – это было когда-то давно, но после уже никогда не повторялось. Он медленно перевел на нее взгляд и спросил: – У вас ведь муж – летчик?

– Да, – она тряхнула головой, – летчик. Теперь он не летчик, теперь он бортмеханик. А сейчас в отпуску, на родину уехал.

– На какую родину? – озадаченно переспросил он.

– На родину, на родную, на свою. В деревню уехал в отпуск, из рязанских он.

– Вон как. – Неверов улыбнулся – и вдруг: – Катя… звезда Катя, Ка-тя, – произнес он с такой откровенной теплотой, что из глаз Кати так и брызнули восторженные слезы. Она слепо ткнулась ему на грудь, а он сидел все так же неподвижно, правой рукой медленно проводил по ее лицу – от виска, по щеке к подбородку.

Пронзительно и гневно вскрикнул Карл, вспрыгнул на плечо Неверову, хлопнул крыльями и ткнул Катю клювом в голову. А Наташа молча с любопытством смотрела на взрослых…

В квартире 13 Неверов вспомнил и уяснил все, не уяснил он главного, что Наташа – его дочь. Зато, когда, прощаясь, он спросил, что ей при случае привезти в подарок, Наташа без запинки ответила:

– Братика мне привезти.

И теперь, вспомнив это, Неверов добродушно усмехнулся. Карл перебрался на плечо Таричана и всякий раз пронзительно кричал, когда на дороге возникала опасность или же в светофоре загорался красный свет.

13

– Ну и как наши дела, уважаемый? – почти весело поинтересовался Неверов, когда они сели за поздний ужин.

– О, мой академик, ваши дела вам лучше известны, а мои – ничего: бодрствую, служу, процветаю. – Хам ощерился, откинул голову назад, так, чтобы видно было два этажа золотых зубов. – Зубы вот вставил, давно собирался…

– А что это за табличка у нас на двери «Ученый секретарь Ха. Московский»?

– Не понимаю. – Хам заносчиво тряхнул головой.

– Кто такой Московский, что именуется моим ученым секретарем?

– Перестань, подлец, не чавкай! – цыкнул Хам на Карла – на краю стола тот управлялся с консервированными устрицами. – Какая невоспитанность… Ученый секретарь – это я. Вас это смутило, мой академик?

Неверов усмехнулся, уже раскрыл рот, чтобы ответить, но в это время горничная принесла кофе, фрукты, сливки и сигареты. Горничная новая – трудно было бы на трезвую голову ошибиться. Неверов как будто оробел.

В ней все было великолепно: платье, пропорциональность тела, пластичные руки, изящная шейка, с мягким покатом плечи и открытая до возможного грудь, матовое лицо, черные вороненые волосы и полунасмешливый, полунадменный блеск черных диковатых глаз.

Неверов первым отвел взгляд, причем успел заметить, как губы горничной еле уловимо дрогнули, так что от уголка рта вниз скользнула тень морщинки. Горничная разгрузила поднос и молча бесшумно ушла на кухню – и ни слова. Неверов шепнул:

– Кто такая?

– Иван Андреевич! – Хам укоризненно покачал головой. – Она у нас уже вторую неделю…

Неверов неопределенно хмыкнул.

– Ты знаешь, друг мой, такие, наверно… и египетским фараонам не прислуживали… где ты такую отыскал?

Хам лукаво подмигнул и, перегнувшись через подлокотник кресла, переключился на заговорщический шепот:

– Частное приобретение… с прицелом… – Он окончательно вываливался из кресла, шептал взахлеб, так что понять его было невозможно, звучно раздавалось лишь похрюкивание. Однако Неверов понимал его, кивал головой, а в конце концов погрозил внушительно кулаком, на что Хам, вскидывая из кресла ноги вверх, радостно визгнул.

– Мой академик! – наконец восторженно объявил он. – Ее зовут – Эва! И без церемоний! Эва! – позвал он. – Мой академик желает тебя лицезреть! – Неверов хлопнул Хаму по кабачку. – Эва! – еще отчаяннее взвыл Хам. – Покажись, звезда моя голубая!

Боже мой, какая же это кухарка?! Королева!

Ева манерно склонила головку и спросила приятным, чуть резковатым голосом:

– Что бы вы хотели, Иван Андреевич?