Борис Споров – Иван Пророк ХХ века (страница 10)

Против часовой стрелки заговорили поочередно. Обходились без лишних слов, без вопросов, понимали друг друга с полуслова:

– В ближайшее время необходимо пополнить кассу, интересует химия.

– Президенту осталось максимум год – опухоль в легком…

– Старику Шлаку… необходима подпорка, иначе он застрянет…

– Туризм развивается по графику. Перспективный план перевыполнен.

– Ученицы подобраны в необходимом количестве…

– Есть гениальный второкурсник – биохимик Волгин…

– Подскажите Пророку: к нему прикреплен еще и Рубцов, из Старгорода, личность крайне глупая, поэтому возможны глупые откровения…

– Разработкой источника энергии <…> уже занимается Клод Гундерман – происхождения французского…

Крайний слева четко прошелся по карте – с севера на восток и на юг. И только после этого со всех сторон вырвался вздох облегчения.

И вновь Хам хлопнул в ладошки; и вновь подняли бокалы, на этот раз за ближневосточное направление…

В гостиничном холле на голом паркете – в центре – стоял голый стол, вокруг голые гнутые стулья. Здесь скучало несколько молодых женщин. В сторонке, в единственном мягком кресле сидел сухопарый рослый старик с козлиной седой бородкой, с седой же паутинной опушкой волос от уха до уха по затылку. В руке он держал массивную прямоугольную лупу и пытался разглядеть опекавшую его Еву. Но из затеи ничего не получалось, и старик, похихикивая, довольствовался тем, что поглаживал ее руку.

Когда «братья» во главе с Хамом выходили в холл, старик энергично уверял Еву, что ему уже 99 лет, но что ясновидящая балканка предсказала ему, что жить он будет до 112 лет и что в последние годы возвратится к активной политической деятельности.

– Это и есть осколок от рос-парламента? – с коротенькой усмешкой спросил Хам рядом идущего.

– Да. Из дворянского… – начал было тот, но Хам прервал:

– Из дрянского. Не произносите при мне подобного, тошнит.

…После короткого перекура Хам напомнил:

– Пора?

– Пожалуй, – согласились с ним. Теперь и мужчины, и женщины – вперемежку – сели вокруг стола. И старик с помощью Евы добрался, приплясывая, до стула. На стол опрокинули блюдо из черного фарфора, рядом тарелку того же качества. Освещение свели до полумрака.

– Начинайте, гроссмейстер, – обратился Хам к соседу слева и передал ему черную салфетку. – Жанну… Жанну, – уже с дрожью в голосе подтвердил Хам. – Вопрос: «Что делать?»

Гроссмейстер записал вопрос на двух полосочках бумаги, спрятал одну из них под блюдо, другую – под тарелку.

– Руки на стол, – глухим отрешенным голосом приказал он и в то же время накрыл тарелку и сунул ладошки под край салфетки. – Ноги от пола, – все так же глухо приказал гроссмейстер. Затем он наговаривал что-то непонятное. – Руки на голову. – В общей тишине звучало с хрипотой лишь напряженное дыхание старика. И тогда уже на понятном языке гроссмейстер заклял Жанну явиться.

И, нервно напряженные, все одновременно ощутили, как по комнате растекся запах серы и селитры. Запах сгущался, и уже казалось, дымком окутывает стол. Гроссмейстер бесшумно убрал из-под черной салфетки руки, и в тот же момент стол качнулся, стукнул по паркету ножками. Послышался вздох или шорох чьего-то постороннего присутствия.

– Заклинаю, ответь, – робко произнес гроссмейстер. Повернул тарелку, полосочки с вопросом там не оказалось, он поставил тарелку на донышко блюда и воздел руки. Тотчас как в шелесте листвы или крыльев прозвучал неопределенного рода голос:

– Разъединяй.

И все. Чьего-то присутствия уже не ощущалось. Карл взбаламутился, закричал, прыгнув с плеча на стол, хлопал крыльями и метался.

– Узнал, узнал, Карлуша, узнал чертенок… иди, иди ко мне, – растроганный, звал Хам. – Все расслабились, заняли обычные позы, ярче осветилась комната. – Ах, чертенок, узнал… У меня и у самого горючая слеза выкатилась.

– Кхе, кхе, – с сухим покашливанием заговорил старик, – ежели разделяй, – он поглаживал бородку снизу, от шеи, – стало быть, и властвуй: разделяй и властвуй.

– Не разделяй, разъединяй, – внушительно поправил рядом сидящий, – разъединяй, а это уже другая субстанция, иной субстрат.

– Да, разъедини. – Хам улыбнулся и прикрыл глазки. – Ах, одно слово, но какое! Умница! – взволнованно восхитился Хам, и все за столом восхитились. Лишь старик, целясь лупой, теперь пытался погладить Карла, но Карл отбивался крылом и угрожающе щелкал клювом. Не удовлетворив и здесь своих желаний, старик предложил:

– Господа, а теперь бы Гришу, то есть Григория Распутина. Пре-е-елюбопытный был человек… Вот и вопросик. – Старик пошаркивал по столу бумажечкой с вопросом: «Куда заведет нынешняя политика?»

Все переглянулись, но старик был нужен, поэтому возражений не последовало: Гришу так Гришу.

Процедура повторилась. Когда же вновь растекся серный угар, прозвучало заклинание, неопределенного рода голос произнес членораздельно:

– Ба-бу.

– Дора, – тихо назвал гроссмейстер. Из-за стола поднялась женщина и вышла, но вскоре явилась обнаженная и взлезла ногами на стул. Но опять, лишь раздраженнее:

– Ба-бу!

– Эва.

Взлезла на стул и Ева… После нового заклинания гроссмейстера все тот же голос ответил на вопрос такой нецензурщиной, что долго звенело в ушах оскорбительное слово, как пощечина.

– Недурной, однако, вкус у этого варвара-самоеда, – с усмешечкой сказал Хам и похлопал Еву по ножке. А старик, тщетно пытаясь разглядеть Еву в лупу, твердил:

– Это он, это он, он так бы и ответил. Кхе, кхе…

16

Во время изнурительных экспериментов, когда одна микромодель заменялась другой, но и другая оказывалась мертвой, Неверов, казалось, нередко попадал в тупик. Но именно в этот период вызревала теория: из гипотез вытекали гипотезы, из догадок догадки, и все это в причудливых и невероятных сочетаниях укладывалось в новую науку о мировых запасах блуждающей энергии, в науку, даже название которой не было еще определено и сформулировано. И самое, казалось, волнительное и радостное для Неверова заключилось в том, что он ясно прослеживал последовательную взаимосвязь с тем, над чем всю жизнь трудился Скобелев-Волобуев: значит, и он, и они вместе были правы, когда необузданно фантазировали, конструировали самые невероятные теории и догадки, так что самим порой все те теории и догадки казались нелепостью.

Ради продолжения теоретических изысканий Неверов был готов пожертвовать всем, отрешиться от всего. Он и отрешался, что не замедляло сказываться на изысканиях практических. Государственные представители понимали это, но высказывать претензии не решались. А Неверов все чаще отвлекался, а однажды в ответственный момент он даже прервал командировку – в сопровождении Ткачика и Рубцова улетел в Москву. Ему позволялось все.

К подъезду дома 144 г его доставили поздно вечером…

Навстречу в прихожую выскочил Хам с необычным запозданием – в белой рубашечке, но без бабочки и жилетки, а вместо ермолки на голове торчал высокий белый колпак, не то поварской, не то медицинский.

– О, мой академик… так нежданно… что-нибудь случилось? Здоров ли? А то ведь и ящур, и холера шляются…

Но Неверов точно не замечал его, он, действительно, не замечал его, потому что преследовало единое желание – остаться наедине с собой за письменным столом, наедине… Он уже пересек гостиную, когда вдруг повернулся в сторону комнат Хама. За нерв, видимо, зацепила полуоткрытая дверь, которая обычно бывала закрытой.

Неверов на мгновенье замер, затем как спросонок тряхнул головой – необыкновенная картина предстала перед взором: на стульях плечом к плечу в ряд сидели полуобнаженные женщины, точнее – почему-то в ночных сорочках; трудно было понять, какого они возраста. Хам помалкивал. Неверов подошел к двери, открыл ее тычком и опять тряхнул головой. На лица женщин были надеты какие-то ребристые стягивающие маски, а к носам подвешены стального цвета груши величиною с детскую головку.

– Что это? – рассеянно спросил Неверов.

– Ах, мой академик, – манерно ежась, заговорил Хам. – Эти дурехи пожелали стать красивыми. Вот я им и правлю носики, они у них имели вид поросячий… А я когда-то бывал и магистром красоты, вспомнил практику. Ах, эти стервы ли не уговорят, они мертвого уломают!

«Стервы» как одна закивали головами: так, мол, точно так оно и есть – уломали.

– Любопытно, – все так же рассеянно согласился Неверов. – Когда процесс завершится, пригласите меня… любопытно. – И уже забыв о «дурехах» и «стервах», он стремительно прошел к себе. Карл на ходу взлетел на плечо, а Ева – она рукодельничала в столовой – усмехнулась вслед Ивану: он даже не заметил ее присутствия, даже не поздоровался… Вскоре на кухне запела кофейная мельница, на газовой плите зашумела в чайнике вода…

Хам осторожно протиснулся в приоткрытую дверь. Повертев кабачком, он резко взмахнул рукой – знак. «Карл!» – вскрикнул ворон. Неверов очнулся, а Хам тем временем призывно залепетал:

– Иван Андреевич, пожалуйте, готовы…

– Что еще? – хмурясь, переспросил Неверов.

– Готовы, говорю, дурехи, для смотра выстроены… Ну, красавицы мои, говорю, к смотру во фрунте. Взглянуть извольте.

Видимо, вспомнив нелепых пациенток, Неверов усмехнулся и резко поднялся из-за стола.

Хам наперед выскочил в холл и торжественно объявил:

– Доктор Пророков! Улыбочку!

Теперь, без намордников, было ясно, что каждая из этих женщин не старше двадцати пяти лет. Все они улыбались, точнее, пытались изобразить улыбку. Их физиономии еще не оправились от масок.