Борис Споров – Иван Пророк ХХ века (страница 7)

Просматривая отчет с остатком в 120 рублей, Неверов болезненно усмехнулся, подумав: а двадцать тысяч висит на шее. Но Хам тотчас подсунул газету, где черным по белому было написано, что группа ученых, руководимая ранее Скобелевым-Волобуевым, за успешную разработку и т. д. выдвинута Академией наук на соискание Государственной премии…

– Не извольте угнетаться, мой академик, все возместится…

Неверов заметно ободрился, погладил своего друга по полированному затылку и попросил приготовить ванну.

11

После ужина с массандровским вином они сидели в приземистых креслах перед камином, пили кофе, курили ароматные сигареты, обсуждали домашние вопросы. Витыми никелированными щипцами Неверов поправлял в очаге березовые чурочки, невольно наблюдая, как, охватываемая пламенем, скручивается и сочится береста, а Хам докладывал, объяснял, предлагал.

Бесшумная глухонемая убрала со стола посуду и теперь, затворившись, управлялась на кухне. Со двора глухо проникал рокот бульдозера, и от этого рокота сердце Хама то замирало в истоме, то билось учащенно. Вторую ночь механизированная бригада строителей сносила церквушку. И когда начинал постукивать пневматический молоток или завывал колесный экскаватор, Хам не выдерживал: срывался с места, отодвигал тяжелую штору и вглядывался за окно. А возвращаясь в кресло, всякий раз, как будто оправдываясь, ворчливо бубнил:

– Ну кругом, кругом пережитки, кощунство – и за что умирали…

Уже обсудили и решили, что необходимо заиметь говорящую женщину, которая занималась бы приготовлением пищи, была бы горничной и экономкой, и совсем хорошо, если бы и жила здесь – в ничейной комнате. Хам заверил, что на неделе такая особа будет доставлена, можно хоть завтра, но-де он, Хам, организует конкурс, чтобы бабочка была по всем статьям. Оставалось переговорить о новой литературе, которую Хам каким-то чудом доставал как из-под земли, когда из кухни быстро вышла Нюра: крутнула пальцами, мыкнула и ушла в прихожую. Хам пояснил, что звонят и что для глухонемой на кухне установлена световая сигнализация. Нюра возвратилась взволнованная. Она быстро объяснила, что за дверью четверо мужчин и что у одного под штатским военная форма.

Хам выскочил из кресла, зыркнул вокруг настороженными глазками, нырнул зачем-то под стол, выскочил и распорядился:

– Это в связи с началом работы над спецзаказом. Примите спокойно, лишнего не говорите, поглядывайте на меня. Я – замер. – И он яростно ощерился на Неверова и на бледную Нюру – идите, мол, встречайте.

Хам не ошибся, тем более одного из гостей, подполковника Ткачика, Неверов знал. Ткачик поддерживал постоянную связь со Скобелевым-Волобуевым. Поздоровались. Неверов предложил пройти, а глухонемой как смог объяснил, чтобы она сварила кофе и приготовила на стол.

Но каково же было удивление, когда в столовой между столом и камином Неверов увидел иксообразную корягу – Хам с табличкой на шее «С. Коненков. «Страждущий». Дерево».

Ткачик тотчас восхитился:

– Коненков, да, да, Коненков! Баз подписи не ошибешься… Вот, товарищи, можете полюбоваться – подлинник, в единственном экземпляре… Ах, какая работа, гениально! Это из периода «Егорыча-пасечника». – И восхищенный Ткачик пощелкал Хама по лбу.

За стол Неверов усадил гостей так, что «скульптуру Коненкова» прямо мог видеть только он сам. Хам одобрительно подмигнул. Старшим из гостей оказался полковник Троицкий, двое других майоры. Неверов предупредил, что домработница приходящая и глухонемая, можно говорить свободно. Гости одобрительно, но сдержанно посмеялись. Извинившись за вторжение, Троицкий по-военному кратко пояснил:

– Вы более, чем я, понимаете, что предосторожность всюду необходима. То, что вас поселили здесь – очень хорошо. Внизу глухонемая и старая рухлядь, низ мы уже опечатали, а здесь, кроме вас, – никого. Похвально. Итак, вы позволите товарищам осмотреть помещение, аппаратуру и прочее?.. Сидите, сидите, – остановил Троицкий. Из-за стола поднялись майоры и Ткачик.

Троицкий с Неверовым остались наедине, беседовали мирно обо всем, и Неверов вовсе не замечал и не догадывался, что опытный полковник попросту допрашивает его: о знакомых, о личных связях и т. д. Он одобрительно улыбался, когда Неверов смущенно объяснял, что ведет затворнический образ жизни и что ни друзей, ни даже личных связей с женщинами у него нет – некогда…

– Итак, две просьбы, – после паузы и коротких соображений подытожил Троицкий. – Первое: сообщайте Ткачику имена тех, кто будет пытаться завязать с вами знакомство или связь, исключая, понятно, ваших прямых коллег; и второе: за пределами института вам необходимо сменить фамилию. Ну а о личной вашей безопасности мы позаботимся.

Неверов скептически пожал плечами.

– Задача… Иванов, Петров, Сидоров – на выбор. – В это время он поднял взгляд: Хам подмигнул и тотчас выворотил язычище, который, скорее, напоминал солидную мужскую ладонь. На языке отпечатано: «Пророков».

– Иванов, Петров, Сидоров, нет, не то. – Троицкий сосредоточился. – Что-нибудь посамобытнее, что ли.

– Хорошо. Отныне я буду Пророковым.

– А вот это уже то, – одобрил Троицкий. – Завтра вам доставят документы на имя Пророкова. А заодно и табличку на дверь… Скажите, вы приглашали художников дли оформления комнат? – неожиданно полюбопытствовал он.

Хам так и затряс кабачком – нет!

– Нет, – вяло ответил Неверов, – я все продумал сам, правда, с помощью литературы.

– А я хотел адресок позаимствовать. Никак не могу со вкусом оформить свои апартаменты…

Пришли из обхода Ткачик и майоры.

– Все в порядке, товарищ полковник, – доложил Ткачик.

– И у нас в порядке, – улыбнувшись, ответил Троицкий. – Знакомьтесь: доктор физико-математических наук Пророков Иван Андреевич. Пророков, – внушительно повторил он…

Когда, проводив гостей, Неверов возвратился в столовую, Хам рявкнул из-под стола:

– Пророк! Будь здесь, никуда не ходи! Я организую дезинфекцию. – Он вынырнул из-под стола, но то была уже не скульптура Коненкова, а повседневный Хамчик в белоснежной рубашечке, в жилеточке с массивной серебряной цепочкой от часов.

– Вали дезинфицируй. – Неверов бухнулся в кресло перед камином и весело засмеялся. – Пророков!..

А Хам уже вовсю гремел телефонными аппаратами, хлопал дверями, возился в прихожей, в ванной – во всех комнатах. Наконец он возвратился усталый, но довольный. Вытер голову носовым платком и тоже бухнулся рядом в кресло.

– Лялю им в одеяле, товарищ Пророков, – Хам вывернул остренький кукиш. – Глазки и ушки у меня в кармане… Знаю я его… апартаменты, – он явно передразнил Троицкого. – Повесил на стену оленьи рога, сотню книг, как в музее, под стекло втиснул и радуется и думает – все знаю. А доченька каждую неделю ночевать нового чувака водит… апартаменты. Шерлоки Пронины, да я их всех бы, бездарей, с госслужбы вытурил, дотаций бы лишил… апартаменты. – И засопел обиженно.

Пригретый добрым березовым жаром камина, скрестив на животе руки, Неверов уснул в кресле. А Хам механически выщипывал из грозди ягоды винограда, давил их языком, задумчиво и отрешенно смотрел в костер камина. О, сколько он пережил огня – радостного и печального, победного и пораженческого. Далеко были его мысли, мысли его витали в тысячелетиях. Он видел и помнил огонь истории как сегодняшний день, он помнил уроки истории… Изредка Хам с поскрипыванием вздыхал и чему-то невесело улыбался тщедушной улыбкой.

12

Порой Неверову казалось, что он работает и во время сна, а иногда чудилось, что он и вовсе не спит – лежит и думает с закрытыми глазами. Как смена времени дня, как смена времен года, вся внешняя жизнь с большими и малыми заботами вновь не существовала для него – поглотила идея открытия. Он уже не задумывался о практическом использовании открытия в будущем, теперь для него реально существовал лишь мировой океан природы, и одну из великих тайн, одну из загадок этого океана и призван разгадать он – Иван Неверов. И не только идея властвовала над ним, но и он властвовал над идеей. В этом поистине достойном единоборстве и терялись одноликие дни его жизни.

Он руководил работой вновь созданного института. Здесь были собраны лучшие специалисты-ученые. И весь этот мощный мыслительный аппарат содрогался от напряжении. От каждого стола, от каждой машины и прибора невидимые нити стекались в кабинет Неверова, откуда он, случалось, не выходил неделями. Неверов, вероятно, и сам не сознавал, что в его голове проблема уже решена, открытие сделано, что задачи, поставленные перед многочисленными отделами, в его голове уложены в готовом виде. Руководители отделов и бюро поражались стихийности мышления молодого шефа. Шеф, как правило, посиживал за столом и отрешенно поглаживал нахохлившегося ворона – Карла. Посетитель предупредительно кашлял или тотчас обращался по имени и отчеству – Неверов вздрагивал. Нередко он морщился, иногда прерывал коллегу на полуслове и тотчас давал ответ на вопрос или крупным росчерком выписывал на листы бумаги готовые расчеты или необходимые формулы и выводы, ради чего и трудилось бюро или даже отдел. И все понимали: процесс необратим, результат поиска предопределен, необходимо лишь время.

Карла торжественно на день рождения подарил Хам. Ворон был необыкновенным хотя бы потому, что ему исполнилось полных двести лет. Неверов усомнился в таком долголетии, но золотое колечко, намертво вросшее в лапку птицы, неопровержимо свидетельствовало, что Карл закольцован в Париже в год своего появления на свет, о чем свидетельствовал и документ, оформленный в Ирландии и подтвержденный в России в 1788 году. Карл хромал на закольцованную лапку, летать толком не умел, чаще степенно ковылял вперевалку, но к домашним условиям был приспособлен вполне. Легко взлетал на стол, на плечо, на шкаф, перелетал из одного угла в другой. Лакомился ворон брынзой и устрицами с душком. И Неверов нередко нервничал и даже терял работоспособность, когда у Карла вдруг не оказывалось ни того ни другого.